Возвращение в Эмбервиль

Глава 28: Искренность вместо заклинаний

Закат медленно опускался на центральную площадь Эмбервиля, заливая всё вокруг густым, медовым светом. Он не освещал, а словно окутывал всё тяжёлым покрывалом, превращая воздух в тягучий карамельный сироп, в котором вязли даже звуки.

Длинные, искажённые тени от остроконечных крыш старинных домов тянулись по брусчатке, сплетаясь в причудливые, почти живые узоры. Камни мостовой, обычно поблескивающие в лучах солнца, теперь казались выцветшими и усталыми, словно сами устали от происходящего.

Воздух, который обычно был наполнен весёлым смехом детей, аппетитными ароматами жареного миндаля и свежевыпеченного хлеба, теперь звенел от напряжения. Он был настолько плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками. Весь город словно затаил дыхание, ожидая чего-то неизбежного, как ожидают казни.

В толпе на площади стояли те же люди, что несколько дней назад собирались у моего дома с искажёнными яростью лицами. Теперь их выражения были разными: кто-то открыто демонстрировал враждебность, сжимая кулаки и бросая злобные взгляды; кто-то прятал страх за напускной бравадой; третьи стояли с выражением сдержанного, почти похотливого любопытства, предвкушая зрелище.

Они пришли посмотреть на представление. На очередной провал ведьмы-неудачницы. Их глаза блестели в предвкушении, губы кривились в усмешках. Они уже представляли, как будут обсуждать это событие за кружкой эля в местном кафе, как будут пересказывать подробности своим соседям, приукрашивая и искажая факты, превращая их в очередную городскую легенду. А вечером, сидя на кухне с горячим какао с перцем, они будут качать головами и говорить: «Я же говорил вам — от этой ведьмы ничего хорошего не жди!»

Я стояла в центре площади, на том самом месте, где до этого играл уличный музыкант, и мне казалось, что каждый звук — шелест последних осенних листьев под ногами, чей-то сдавленный вздох, отдаленный лай собаки — отзывается в моих ушах болезненным эхом, рассыпаясь на тысячи осколков. Ноги были ватными, подкашивались, сердце колотилось где-то в горле, сдавливало его так, что нечем было дышать. Руки дрожали, и я судорожно сжимала их в кулаки, пряча в складках свитера.

Я видела их всех краем затуманенного зрения. Мистера Дженкинса со скрещенными на могучей груди руками, его лицо было непроницаемой маской. Миссис Гловер, смотрящую на меня с опаской, будто я была заразной. И Марту.

Марта стояла в стороне, у входа в свою пекарню «Сахарная пряность», бледная, с каменным, застывшим лицом, но ее глаза горели странным, лихорадочным огнем — смесью животного страха и отчаянной надежды, что я опозорюсь окончательно и навсегда.

А еще я видела Эрика. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к фонарному столбу, не смешиваясь с толпой. Его руки были скрещены, но поза выражала не осуждение, а готовность быть щитом, живым барьером между мной и этим морем чужих, осуждающих взглядов. Он был моим единственным маяком в наступающей тьме паники. Мне казалось, что пришли все жители города, даже те, кого не коснулась черная волна зелья.

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всего этого — от взглядов, от шепота, от давящего ожидания. Я изо всех сил пыталась вспомнить сложные, витиеватые заклинания из дневника Элис, мощные ритуалы очищения, которые должны были вернуть городу покой. В голове беспорядочно крутились слова на мертвых языках, замысловатые символы, точные жесты, которые я видела в книгах по изучению магии. Но чем больше я старалась, тем сильнее чувствовала, как моя собственная магия, дикая, непокорная, живущая где-то в глубине солнечного сплетения, бунтует против этих чужих, тесных рамок. Она сжималась внутри меня, как испуганный, загнанный в угол зверек, отказываясь подчиняться.

«Не могу, — отчаянно стучало в висках в такт бешеному сердцебиению. — Не смогу. Снова облажаюсь. Все увидят, что я ничего не стою, что я обманщица».

Паника подступала, холодная и липкая, подползая к горлу, грозя сомкнуть свои ледяные пальцы. Вот-вот, и я побегу.

С позором.

Навсегда.

Исчезну.

И в этот момент я вновь посмотрела на Эрика. Он не улыбался. Не делал ободряющих жестов, не выкрикивал слова поддержки. Он просто смотрел на меня. Внимательно, будто видел не мою дрожащую оболочку, а то, что скрыто глубоко внутри. И медленно, почти незаметно для постороннего глаза, кивнул. Всего один раз. Его взгляд говорил громче любых слов: «Я здесь. Я верю в тебя. Ты можешь. Не потому что ты идеальная ведьма. А потому что ты — это ты».

И это стало ключом. Той самой отмычкой, которая открыла заржавевший замок внутри меня.

Я выдохнула.

Длинно и медленно.

И отпустила.

Мои пальцы, до этого судорожно сжимавшие ткань свитера, медленно расслабились. Я перестала хвататься за чужие слова, за заученные фразы, за образы, которые считала правильными. Всё то, что я так долго пыталась впихнуть в себя, вдруг стало лёгким, почти невесомым.

Страх, который давил на грудь тяжёлым камнем, постепенно растворялся. Я больше не чувствовала себя маленькой фигуркой под прицелами сотен осуждающих взглядов. Не пыталась соответствовать чьим-то ожиданиям, не стремилась быть похожей на Элис или кого-то ещё. В этот момент я наконец-то позволила себе быть собой.

Я стояла посреди площади — маленькая, рыжеволосая, с веснушками, разбросанными по лицу, как золотые монетки. Мои руки дрожали, в горле стоял ком, но впервые за долгое время я не пыталась это скрыть. Я была такой, какая есть — испуганной, неуверенной, настоящей.