Врач-попаданка для опального генерала-дракона

Глава 1. Дежурство, на котором она умерла

— Давление падает! Быстрее, катетер!

Голос фельдшера ударил в уши так резко, будто кто-то сорвал с неё кожу вместе с усталостью. Свет мигал — белый, жестокий, больничный. Машину скорой трясло на выбоинах, железо звенело, кислородная маска хрипела на чужом лице.

Она не чувствовала спины.

Только руки.

Руки ещё помнили, что делать.

— Адреналин, — выдохнула она, уже тянулась к ампуле. — Не смотри на меня, смотри на монитор. Дыши, милый, давай… давай…

Под пальцами была липкая кровь — слишком много, слишком горячая. На носилках лежал мальчишка лет шестнадцати, мотоциклист, сбитый грузовиком. Ещё недавно — живой, дерзкий, злой на мир. Теперь — серый, с закатившимися глазами и слабо дрожащими губами.

Она знала этот взгляд.

Так смотрят те, кто уже почти ушёл.

— Доктор…

— Молчи. Экономь силы.

Она услышала собственный голос и удивилась, каким хриплым он стал. Словно кто-то выжег из него всё, кроме приказа. Двадцать второй час смены. Третий тяжёлый вызов подряд. Голова гудела, виски ломило, кофе давно выветрился из крови, оставив после себя только дрожь и пустоту.

Снаружи кто-то орал. Сирена рвала воздух.

— Асистолия!

Монитор взвыл длинной, ровной, беспощадной линией.

Не сейчас.

Только не у неё на руках.

Она стиснула зубы.

— Непрямой! Разряд готовь! Быстро!

Мир сузился до грудной клетки под её ладонями. До хруста ребра. До собственного счёта — раз, два, три… до слепого упрямства, которое всегда было сильнее страха. Она давила, вдыхала, командовала, не замечая, как пот стекает по вискам, как ноет спина, как пальцы немеют.

Живи.

Ну же.

Живи, чёрт тебя побери.

Разряд. Тело мальчика выгнулось.

Тишина.

И в эту тишину врезался удар.

Снаружи — визг тормозов, треск металла. Машину скорой повело вбок так резко, что она не удержалась. Всё вокруг сорвалось с креплений, кто-то закричал, свет вспыхнул ослепительно белым.

Потом что-то тяжёлое ударило её в грудь.

Воздух вышибло.

Она ещё успела подумать, что так глупо умирать нельзя. Не после двадцати часов смены, не на фоне сирены, не среди бинтов и крови, когда ты даже не дома, не одна, не в тишине, а в грязном железном ящике, пахнущем антисептиком и чужой болью.

Что-то тёплое потекло по шее.

Кто-то звал её — будто из-под воды.

— Доктор! Доктор, не отключайтесь!

Она хотела ответить.

Не смогла.

Гул нарастал. Свет становился всё дальше. Чужие голоса вытягивались в тонкие нити, рвались, исчезали.

Последнее, что она ощутила, — вкус железа во рту и абсурдную, злую мысль:

Только бы мальчишка выжил.

А потом пришла темнота.

Сначала был холод.

Не тот стерильный, кондиционированный холод приёмного покоя. Другой. Сырой, въедливый, пробирающий под кожу, будто она лежала не под лампами, а в промёрзшей каменной яме.

Потом — тряска.

Рывки.

Колёса.

Её подбрасывало на чём-то жёстком, голова глухо ударялась о деревянную стенку, а от каждого толчка по вискам расходилась тошнотворная боль.

Она открыла глаза — и тут же зажмурилась.

Никакого белого света.

Никакого потолка скорой.

Над ней покачивалась тёмная ткань, натянутая на деревянные дуги. Узкое пространство душило запахом мокрой шерсти, старой кожи, крови и какого-то пряного дыма, от которого першило в горле.

Она дёрнулась, пытаясь подняться, и замерла.

Руки были не её.

Тоньше. Белее. Запястья слишком узкие. На пальцах — тонкие ссадины, под ногтями — тёмная пыль. На безымянном — тяжёлое кольцо из белого металла с чёрным камнем.

Сердце ударило раз, второй — слишком сильно.

Что за…

Память не успела оформить мысль, потому что справа раздался надсадный, захлёбывающийся хрип.

Она резко повернула голову.

Напротив, на полу кареты, полулежал подросток. Совсем юный — может, семнадцать, не больше. На нём был тёмный мундир с серебряной вышивкой на вороте, испачканный кровью так густо, будто его окунули в ведро. Лицо — красивое, почти мальчишеское, сейчас искажённое от боли. Волосы, светлые от природы, на висках слиплись от пота. На шее под кожей будто что-то тлело — тонкие золотистые прожилки вспыхивали и гасли, как угли под золой.

Он умирал.

Она узнала это мгновенно. Не по крови даже — по дыханию. По серому оттенку губ. По тому, как судорожно дрожали пальцы, уже не удерживая ткань мундира.

— Стой! — рявкнули снаружи так близко, что она вздрогнула. — Госпожа, не смейте к нему прикасаться!

Карета качнулась. Сквозь прорезь в занавеси мелькнуло железо доспеха.

— Сидите смирно и не мешайте! Маг скоро будет!

Маг.

Слово прозвучало так дико, что на мгновение у неё помутилось в глазах сильнее прежнего.

Подросток захрипел. Из уголка рта стекла тёмная кровь.

Она увидела рану — рваную, под рёбрами, слева. Не просто порез. Прокол? Разрыв? Кровь шла толчками. Внутреннее тоже наверняка задето. Ещё немного — и никакой маг его уже не вытащит.

— Госпожа, вы слышали? — Голос снаружи стал жёстче. — Это кадет его светлости. Если с ним что-то случится…

Если.

Она коротко, судорожно вдохнула. В нос ударил ещё один запах — сладковатый, густой, неправильный. Не просто кровь. Что-то ещё. Что-то знакомое, будто лекарство, испорченное временем.

Чужие воспоминания ударили вспышкой.

Темнота спальни.

Женские пальцы, сжимающие край простыни.

Шёпот: «Не пить… не пить это…»

Страх — не её, чужой, липкий и животный.

Она отшатнулась так резко, что затылок снова врезался в стенку.

Не её память.

Не её жизнь.

Но мальчишка всё ещё умирал у неё на глазах. И это — было настоящим.

Она сорвала взгляд с собственных дрожащих рук и зло выдохнула. Паниковать можно потом. Когда рядом не будет пациента.

— Эй, — хрипло сказала она, подползая к нему. — Слышишь меня?