Врач-попаданка для замка, где не доживают невесты

Глава 1: Меня разбудил запах цветов, купленных для покойницы

Первое, что я поняла: меня не лечили.

Меня готовили к красивой смерти.

Эта мысль пришла раньше памяти, раньше паники, раньше даже понимания, где я нахожусь. Я еще не открыла глаза, еще не вспомнила, как меня зовут, еще не успела испугаться по-настоящему — а уже знала это с той холодной врачебной ясностью, которая приходит только в двух случаях: когда ты много раз видел чужое умирание и когда однажды узнаешь его по запаху.

Запах был густой, тяжелый, липкий. Воск. Ладан. Мокрый камень. Белые цветы, которые слишком долго простояли в воде. Так пахнут не спальни больных. Так пахнут комнаты, где решили не бороться.

Я открыла глаза.

Надо мной висел высокий потолок в темных балках. Слева дрожал огонь в камине. За узким окном шевелился серый дождь. И все это было настолько не похоже ни на реанимацию, ни на ординаторскую, ни на мою квартиру, что мозг на секунду выбрал самый жалкий способ защиты — тупо не поверил.

Нет. Это бред. Гипоксия. Сон. Посленаркозная каша. Температура. Что угодно.

Я попыталась сесть — и тут же едва не застонала. Тело было слабым, чужим и каким-то неправильно легким, будто из меня месяцами вымывали силу маленькими, аккуратными дозами. Под ложечкой мутило. Во рту стояла горечь. Сердце било часто, но не тяжело — так стучит не сильное сердце, а измученное.

— Госпожа…

Голос справа был испуганным до дрожи.

Я повернула голову.

У кровати сидела девушка в сером платье и белом переднике, с руками, сложенными на коленях так крепко, будто она боялась, что они выдадут ее больше, чем лицо. Глаза у нее были круглые, влажные, и смотрела она на меня не как на выздоровевшую. Как на то, что уже успели оплакать и теперь не знают, радоваться или бежать.

— Вы очнулись, — прошептала она.

Я смотрела на нее несколько секунд.

Потом на стены. Камень. Гобелен. Подсвечник. Чертовы свечи. Потом на свои руки — и вот тут внутри что-то тихо, очень нехорошо ухнуло вниз.

Руки были не мои.

Узкие запястья. Слишком тонкие пальцы. Бледная кожа с синеватой сеткой вен. Ногти овальные, ухоженные, но местами обломанные, будто женщина в последние дни царапала что-то или кого-то. На среднем пальце — кольцо с мутным светлым камнем. Я такого не носила. Никогда.

Я резко вдохнула.

— Где я?

Голос прозвучал хрипло, ниже, чем должен, и тоже чужим.

Девушка тут же вскочила.

— В западной башне, госпожа.

— Где?

— В замке Морвель.

Ничего.

Это имя ничего во мне не задело. Вообще.

Ни ассоциации, ни географии, ни даже дешевого ощущения сна, где все кажется знакомым и странным одновременно. Пусто.

— Как меня зовут? — спросила я.

Ее губы дрогнули.

— Леди Эвелин.

Нет.

У меня даже имя было не мое.

Я спустила ноги с кровати. Пол обжег холодом даже через толстую сорочку. Девушка бросилась ближе.

— Вам нельзя вставать.

— Если я сейчас не увижу себя, я сойду с ума быстрее, чем вы успеете позвать своего лекаря.

Она замерла, не поняв половины слов, но тон поняла правильно и подставила мне плечо.

Я встала.

Мир качнулся.

Перед глазами на секунду поплыло, и в этот миг я успела отметить три вещи: слабость выраженная, сознание ясное, запах горечи на собственном дыхании. Хорошо. Значит, клинически я пока здесь. Не в бреду.

До зеркала у стены я дошла медленно.

И увидела женщину, которой не знала.

Молодая. Очень красивая — той злой, истощенной красотой, которая не радует, а настораживает. Темные волосы, почти черные у корней, серые глаза, огромные на осунувшемся лице, резкий рот, слишком бледная кожа. На шее тонкая цепочка. Ключицы торчат. Под глазами тени. На губе — след прикуса. Не умирающая старуха. Не жертва внезапной болезни. Молодая женщина, из которой что-то долго и методично вытягивали.

Я подняла руку.

Она подняла.

Все.

Значит, либо я мертва и это ад с очень дурным чувством юмора, либо произошло что-то, чему у меня пока нет приличного научного названия.

— Сколько я была без сознания? — спросила я, не отрывая взгляда от отражения.

— Двое суток, госпожа.

— А до этого?

— Вы слабели почти две недели. Сначала мало ели. Потом не вставали. Потом был приступ ночью. Потом второй. Господин лекарь сказал, что если к утру дыхание станет тише, нужно звать отца Бреннана.

Я повернулась к ней.

— И вы позвали?

Она медленно кивнула.

— Он уже был в замке.

Очень удобно.

Священник под рукой. Белые цветы в комнате. Ладан. Воск. Западная башня. Меня не собирались спасать. Меня красиво сопровождали к концу.

— Что мне давали? — спросила я.

— Настой. И капли.

— Где?

Она указала на столик у кровати.

Там стояли белый флакон, пузатая темная бутылочка и чашка с засохшим коричневым осадком на дне.

Я подошла ближе.

Потянулась к белому флакону. Девушка дернулась.

— Госпожа, не надо, вам велели…

— Кто велел?

— Леди Матильда.

— Кто это?

— Тетя милорда. Хозяйка замка.

Конечно.

Я вытащила пробку и поднесла флакон к носу.

Резкий запах горьких трав, под которым пряталось что-то сладковато-маслянистое. Не опий, не эфир, не спирт. Но точно не безобидный “успокоительный” от нервной невесты. Я капнула немного на палец, осторожно коснулась кончиком языка — и почти сразу сплюнула в платок.

Горечь цепляла небо так, как цепляют сильные седативные смеси с чем-то дополнительным. Не мгновенный яд. Хуже. То, чем можно медленно ослаблять, спутывать сознание, срывать сердце и выдавать это за естественный распад хрупкой женской натуры.

Меня затошнило уже не от тела. От узнавания.

— Как звали лекаря? — спросила я.

— Мастер Корвен.

— Он лечил меня один?

— Иногда приходила леди Матильда. Иногда милорд спрашивал, как вы. Но лекарство давали по расписанию.

Расписание.