Врач-попаданка. Невольная жена генерала-дракона

Глава 1. Проснуться в теле обвинённой

Алина поняла, что умирает, не в тот миг, когда застонал под её руками чужой пациент, и не тогда, когда водитель скорой, выругавшись сквозь зубы, рванул руль в сторону, уходя от грузовика на скользком перекрёстке.

Она поняла это по странной, почти оскорбительной тишине.

Ещё секунду назад мир был из голосов, сирены, рваного света фонарей, запаха крови, мокрой ткани, дешёвого освежителя в салоне и пота, въевшегося в воротник формы. Молодой фельдшер у неё за спиной что-то кричал — кажется, про давление. Пациент хрипел. Машину трясло. У Алины ныли запястья и ломило поясницу после шестнадцатичасовой смены. В глазах то темнело, то вспыхивало белым.

А потом всё разом оборвалось.

Тишина пришла такой плотной, что у Алины заложило уши.

Она даже не сразу поняла, что больше не держит чужую грудную клетку, не отсчитывает компрессии, не думает о том, сколько ещё можно отыграть у смерти. Тело провалилось куда-то вниз, как будто вместе с машиной сорвалось под лёд, но страха не было. Только тяжесть, вязкая, как чёрная вода, и странное чувство, будто её наконец отпустили.

«Ну вот и всё», — устало подумала она без паники, без слёз, без громких последних мыслей.

И в ту же секунду кто-то ударил её по щеке.

Алина рвано вдохнула и закашлялась.

Воздух ворвался в лёгкие не привычной больничной прохладой, а густым, тёплым запахом воска, дыма и чего-то сладкого, приторного, почти удушающего. Её горло обожгло. Голова раскалывалась так, будто череп кто-то изнутри раздвигал пальцами. Она дёрнулась, пытаясь поднять руку, и не смогла.

На запястьях что-то звякнуло.

— Госпожа! — женский голос сорвался на шёпот и тут же на визг. — Госпожа, очнитесь, ради всех святых!

Алина открыла глаза.

Первое, что она увидела, — тяжёлый балдахин цвета старого вина, низко нависший над постелью. Ткань была настолько плотной и богатой, что взгляд сперва зацепился именно за неё, отказываясь принимать остальное. Потом проступили резные столбики кровати, золотистый отблеск канделябров, тёмное дерево, тени на стенах.

И женщина.

Совсем молодая, бледная до синевы, в чепце и сером платье, с руками, судорожно сжатыми у груди. Лицо у неё было не просто испуганное — искажённое настоящим животным ужасом.

Алина моргнула, ещё раз, медленно, пытаясь склеить расползающийся мир.

Не вышло.

Вместо белого потолка станции скорой помощи — какой-то чужой, почти театральный полумрак. Вместо жёсткого матраса — мягкая постель, слишком широкая, слишком дорогая. Вместо привычной тяжести собственного тела — ломота, которая была и знакомой, и совершенно чужой. Бёдра казались шире, грудь — выше, пальцы — длиннее. Даже волосы, прилипшие к шее, были другими: тяжёлыми, слишком длинными.

Она уставилась на свою руку.

Тонкая. Белая. На безымянном пальце тёмно-красный камень в массивной оправе. Ногти ухоженные, овальные, слишком красивые для человека, который полчаса назад — или вечность назад? — вдавливал ладони в грудную клетку умирающего мужика в облеванном свитере.

Алина резко села.

Голову тут же прошила боль. Перед глазами вспыхнули искры, желудок судорожно сжался. Она ухватилась за край постели, не давая себе упасть.

— Воды, — хрипло сказала она и осеклась.

Это был не совсем её голос.

Ниже. Мягче. С чужой грудной хрипотцой, будто до этого женщина долго кричала или плакала.

Служанка метнулась к столику так поспешно, будто ей велели бежать из горящего дома. Кубок звякнул о кувшин. Вода расплескалась на поднос.

Алина поймала своё отражение в высоком зеркале напротив кровати — и перестала дышать.

Из сумрака на неё смотрела незнакомка.

Слишком белая кожа, словно подсвеченная изнутри свечным огнём. Высокие скулы. тёмные, почти чёрные волосы, спутанные после сна или борьбы. И глаза — не её. Большие, вытянутые к вискам, серо-зелёные, с золотыми искрами у зрачка. Красивое лицо, породистое, холодное, из тех, на которые люди сначала смотрят с восхищением, а потом с опаской.

Лицо женщины, привыкшей приказывать. Или ненавидеть.

— Где я? — тихо спросила Алина.

Служанка замерла с кубком в руках и уставилась на неё так, будто это был не вопрос, а новое безумие.

— В ваших покоях, госпожа, — пробормотала она. — В западном крыле… во дворце генерала. Вы… вы не помните?

Дворце.

Генерала.

Алина взяла кубок, хотя пальцы дрожали. Вода оказалась ледяной, с металлическим привкусом. Она выпила жадно, пролив несколько капель на подбородок.

Память пришла не сразу. Не как плавное возвращение, а как удар в висок.

Чужой смех.

Запах духов.

Кольцо на пальце.

Чьи-то злые шепоты за дверью.

Имя — Элирия.

Ещё удар.

Свадьба. Зал, полный света и презрения. Мужчина в чёрном мундире с серебряным шитьём, высокий, неподвижный, красивый так, что на него больно смотреть. Холод в золотых глазах. Чужая ладонь в его руке. Ни слова. Ни улыбки.

Ещё.

Чей-то голос прямо в ухо: «Сегодня ночью. Иначе будет поздно».

Нож.

Кровь.

Алина согнулась пополам, выронив кубок. Металл глухо ударился о ковёр. Служанка вскрикнула и бросилась к ней, но Алина выставила ладонь, останавливая.

— Не трогай.

Сказано было резко, почти автоматически. Девушка отшатнулась.

Алина зажмурилась и медленно втянула воздух. Паника подкатила к горлу, острая и ледяная, но за годы на скорой она научилась главному: истерика не лечит, не спасает, не помогает думать. И если сейчас она сорвётся, лучше не станет.

Она умерла.

Или почти умерла.

Или…

Нет. Варианты про кому, галлюцинации, кислородное голодание и остаточные вспышки умирающего мозга выглядели бы убедительнее, если бы простыня под пальцами не была такой шершавой, если бы боль в висках не пульсировала так реально, если бы в груди не жило это невозможное, чужое знание.

Элирия.

Леди Элирия Вархейм.

Жена генерала.