Врачиха- купчиха. Тайный наследник.

Глава 1

Последнее, что я помнила — это тяжелый, кислый запах перегара и вид вздувшейся
вены на шее Василия. Тридцать лет я латала эту шею, зашивала его рваные раны
после драк в сельмаге, выхаживала после белой горячки и терпела.
Профессиональная деформация: врач не может бросить больного. А
Василий был болен — глубоко, безнадежно, алкогольно.

— Опять заначку спрятала, врачиха? — взревел он, замахиваясь массивным кулаком.

Я не испугалась. В пятьдесят лет страх атрофируется, остается только глухая
усталость. Я просто не успела увернуться. Мои ноги, гудящие после
двенадцатичасовой смены в районной больнице, подвели. Толчок в грудь
был коротким и яростным. Я отлетела назад, и мир взорвался ослепительной
вспышкой боли, когда затылок встретился с острым чугунным углом нашей
старой печки.

«Черепно-мозговая… открытая… — мелькнула профессиональная мысль. — Гематома
будет… огромная».

А потом наступила тишина. Такая глубокая, какой не бывает в сельской местности,
где всегда поют цикады или лают собаки. Тишина пахла старой, промерзшей землей
и мокрой известью.

Холод. Он просачивался сквозь кожу, вгрызался в кости, заставляя каждую клеточку
тела вибрировать в мелкой, изнуряющей дрожи. Я попыталась вдохнуть, и легкие
обожгло сыростью. Это был не запах моей кухни. Это был смрад застоялой воды,
испражнений и гнилой соломы.

Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой, пульсирующей боли в правом
виске. — Живая, — прохрипел чей-то голос, сухой и колючий, как наждак. —
Гляди-ка, оклемалась душегубица.

Я заставила себя снова разомкнуть веки. Надо мной не было потолка моей избы.
Вместо него — тяжелые, сводчатые каменные плиты, по которым медленно стекали
капли воды. Света почти не было — лишь тусклый, серый луч пробивался сквозь
узкую щель где-то под самым потолком.

Я попыталась поднять руку, чтобы коснуться виска, и тут же услышала резкий,
звонкий лязг. Тяжесть на запястьях была непривычной и пугающей. Кандалы.
Настоящие железные браслеты, соединенные короткой цепью. Железо было старым,
щербатым и ледяным. Оно впивалось в кожу, которая…

Я замерла, глядя на свои руки.

Это были не мои руки. Не руки Раисы Сергеевны, фельдшера с тридцатилетним
стажем. Где мои узловатые пальцы с въевшейся в поры землей? Где старческая
пигментация и шрам от скальпеля на большом пальце? Передо мной были тонкие,
алебастрово-белые кисти. Длинные, изящные пальцы с аккуратно подпиленными
ногтями. Кожа — гладкая, прозрачная, словно светящаяся изнутри.

«Галлюцинация… предсмертный бред», — подумала я, закрывая глаза.

Но боль была слишком реальной. Она пульсировала в виске, отдаваясь в зубах. Я
перекатилась на бок, чувствуя под собой колючую, влажную солому. Мое платье…
Это было не ситцевое халатное недоразумение, в котором я обычно ходила дома. На
мне были остатки роскоши: тяжелый темно-синий шелк, расшитый по вороту мелким
жемчугом. Сейчас он был изгваздан в нечистотах, порван на плече, но ткань
ощущалась под пальцами невероятно дорогой.

— Ну, чего молчишь, Аксинья свет-Николаевна? — Снова тот же голос.

Я медленно повернула голову. За тяжелой железной решеткой стоял человек.
Грузный, в грязном сером кафтане с медными пуговицами. Его лицо, заросшее
неопрятной бородой, выражало смесь брезгливости и злорадства. В руках он держал
связку ключей и железную миску, от которой поднимался пар с запахом прогорклого
жира.

— Где я? — мой голос прозвучал высоко и чисто. Никакой привычной хрипотцы,
никакого низкого «прокуренного» тембра. Голос молодой женщины.

Надзиратель — а это был именно он — хохотнул, оголяя гнилые зубы. — Ишь,
память-то отшибло! В яме ты, голубушка. В городской управе. Заждались
тебя уже на том свете, да видно, черти обратно выплюнули. Завтра пристав
придет, будет протокол окончательный по делу об отравлении Петра
свет-Никодимовича дописывать. Муженек-то твой, Авдей Петрович,
третьего дня все доказательства представил. И скляночки твои с мышьяком,
и записки…

В голове вдруг что-то щелкнуло. Память — чужая, липкая, страшная — хлынула
колючим потоком. Аксинья Коробова. Тридцать лет. Жена богатейшего купца
второй гильдии Авдея Коробова. Я видела высокие залы с изразцовыми печами.
Слышала сухой, высокомерный голос Авдея: «Ты — пустоцвет, Аксинья. Ни
наследника мне не дала, ни покоя. Безумие в твоей крови, от матери
досталось…». Видела лицо старика-свекра, искаженное судорогой, и свои
руки, дрожащие от страха, когда меня волокли по лестнице жандармы.

— Я никого не травила, — произнесла я, и сама удивилась тому, как твердо это
прозвучало.

Надзиратель сплюнул под ноги. — Это ты судье рассказывать будешь. А по мне — так
в петлю тебе дорога, красавица. Такого человека извела… Благодетеля. Авдей
Петрович вон почернел весь от горя, а всё ж милосердствует — распорядился,
чтоб кормили тебя не только водой.

Он швырнул миску через проем в решетке. Жижа выплеснулась на солому, обдав мои
босые ноги теплом. — Ешь, не обляпайся. Авось до завтра не подохнешь.

Он развернулся и ушел, гремя ключами. Шаги его долго эхом отдавались в каменном
коридоре.

Я осталась одна. Тишина снова сомкнулась, но теперь я не боялась её. Я была
врачом. В любой ситуации, даже самой бредовой, нужно сначала собрать
анамнез.

Итак, что мы имеем? Объект: женщина, на вид около тридцати. Состояние: ЧМТ
(черепно-мозговая травма), вероятное сотрясение. Общее истощение.
Психический статус: перенос сознания (как бы дико это ни звучало).
Обстановка: тюремный каземат, условия антисанитарные. Социальный статус:
обвиняемая в убийстве родственника.

Я подползла к стене, опираясь на холодные камни. Каждое движение отзывалось
звоном кандалов. Тяжелые, зараза. Кожа под ними уже стерта в кровь,
сукровица подсохла, образовав корочки.