Враги из недр

АКТИВНЫЕ БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ

Многотонная, тысячетонная, статысячетонная, миллионнотонная махина , тихо урча стальными потрохами,  удивительно быстро для своей массы пробивалась к цели. В рубке управления люди, полностью осознавашие свою огромную ответственность, склонились над щитами управления, проверяя показания тахометров, манометров и прочих малопонятных приборов со стрелками. Словно огоньки новогодней гирлянды, перемигивались зелёные, красные и оранжевые светодиоды. Но в движениях людей, в еле слышном треске разрядов, пробивавшихся по толстым медным жилам от блоков управления к силовым приводам, и даже в щёлканьи маятника висевших на стене ходиков явственно ощущалась нервозность, словно перед большим праздником, когда за три часа до начала от радости предстоящей встречи с друзьями, от волнения теряешь аппетит, не знаешь, чем и занять себя, начинается отвратительный озноб и прочая вегетативная гадость, и мечтаешь только об одном – СКОРЕЙ БЫ УЖ ПРОЛЕТЕЛО ВРЕМЯ ОЖИДАНИЯ. Мысли о ценности каждого мгновения появляются уже потом, а до этого, как андерсеновская Ёлка, ждёшь, ждёшь чего-то… Вот так и население рубки управления мечтало побыстрей сжечь время подлёта и начать борьбу. Но помимо этого причиной нервозности был обыкновенный страх-  кто знал, остались ли канантропы такими же или успели перевооружиться, мутировать и стать неуязвимыми для всяческого оружия, словно вирусы, которые постепенно изничтожают ореол эффективности  и вакцин, над которыми годами корпели облысевшие от умственного труда медики и биологи, и десятилетиями испробованных антибиотиков, на которых миллиарды людей смотрели, словно на мифическую панацею или пресловутый философский камень?                                

Усугублялся страх таинственным блёклым светом зелёного цвета, который уже начинал пробиваться сквозь овальные окна рубки. Это был не свет, а скорее свечение , ореолом исходившее от круглой циклопической зелёной планеты, в которой трудно было узнать прежнюю Землю.   В этом свечении периодически перемигивались жёлтые и красные огоньки. Но таких огоньков было всего пять- немного меньше, чем было в прежние времена в те же часы, что были сейчас- «Ной» хоть и стоял на американском космодроме, но принадлежал российскому ведомству, и часы в его рубке показывали девять часов тридцать пять минут утра по московскому времени, а немного архаичное зелёное табло высвечивало дату первое февраля-  в это время хоть и не было  так темно, как, скажем, в девять утра в  декабре, но всё равно всё Северное полушарие  уже было ярко освещено огнями  Оттавы, Нью-Йорка, Киева, Лондона, Парижа, Москвы, Читы, Владивостока, Пекина, Ханоя, Пхеньяна, Сеула, Токио, Гонконга.

А сейчас горело всего пять огней…

В десять часов пятнадцать минут корабль погрузился в зелёную муть и с этого момента жил только по приборам. Уповать можно было только на Господа Бога и на приборы, что густо украшали тёмно-серые щитки: на репетир гирокомпаса, что чувствительной стрелкой точно показывал тот курс, который через тонкую красную жилку провода задала ему огромная «матка»-собственно гирокомпас, стоявший двадцатью пятью палубами ниже штурманской рубки, на тахометр, чутко улавливающий биение роторов огромной турбины реактивного двигателя, наконец, на репетир радиоскоростемера, который по каким-то хитрым тангенсам и котангенсам высчитывал скорость, а также на великое множество разномастных датчиков, указывавших всю информацию о корабле, вплоть до скорости движения поплавка смывного бачка в туалете каюты №4467 и громкости  мяуканья кошки Муси в виварии АПЧХИ-Академии прививок против чумы, холеры и испанки.

-Подлётное время ?-спросил Кузюрин у штурмана Янга, склонившегося над штурманским компьютером и сосредоточенно щёлкавшего по клавишам, отчего на экране компьютера появлялись линии, соединялись в невообразимой сложности геометрические фигуры, украшались греческими буквами…

-Tри часа.-совершенно чисто по-русски отозвался Янг.- Угол снижения- 45 градусов, скорость- 3244 узла в час, координаты  места посадки–  тридцать пять градусов сорок одна минута северной широты, сто тридцать девять градусов сорок одна минута восточной долготы…

Кузюрин, потирая спину, походил ещё некоторое время по щитовой, а потом укрылся в боковой дежурной комнатушке, где сразу уснул на жёсткой белой больничной кушетке. А в это время три долгих мучительных часа экипаж выводил корабль на точку посадки, которая являлась бывшим японским столичным городом Токио, который правильнее было бы называть Токё, что по -  японски означало «восточная столица». Вцепившись в штурвал, прикрепленный к наклонной панели управления на очень короткой втулке, словно это был руль не космического корабля, а крохотной лодочки для плавания в прямоугольном мутном прудике в детском парке аттракционов, в напряжении оскалив зубы, сидел в кресле пилот Такаси Кумэда.    Подкручивал какие-то регуляторы электрик Вольф Штайн.  Всматривался в параболу на мониторе штурман Майкл Янг. И все эти люди ждали и приближали лишь одно- посадку на Землю, пусть заражённую, но Землю…

Как вдруг слева они увидели н е ч т о, что заставило их сменить волнительно-тревожный настрой на экстремально-тревожный, при котором принимаются экстренные, пожарные решения. Потому что они увидели это…

Где-то в десяти милях слева по курсу от них висел очень странный объект, больше напоминавший огромнейший перевёрнутый сундук, обтянутый чёрной резиной. По этой резине пробегали голубоватые синусоиды электрических разрядов. Но самое главное – в середине верхней части сундука находилось нечто напоминавшее огромный свиной пятачок, а из дырок этого пятачка, спирально закручиваясь, выходили толстые струи жёлтого газа. Мало того- в нижней части тоже находились какие-то непонятные штуковины, веером выпускавшие голубые лучи. Стало ясно- это оно, сердце канантропьей жизни, то, что поддерживает их существование.

Кузюрин в этот момент уже проснулся.

-Руль лево на борт, девяносто градусов.- приказал он. –Начать рекуперативное торможение.