Вредный подарок для миллиардера. Новогодняя история

Глава 3. Дом, где не любят Новый год

Открываю один глаз — пусто. Второй — тоже.
Никаких маньяков, никаких ёлок, никаких мандаринов. Только незнакомый потолок цвета дорогого молока и ощущение, что меня ночью катали в стиральной машинке.

Я лежу на широкой кровати в гостевой, которую вчера выпросила у миллиардера-ледника, чтобы не умереть на его крыльце. Под головой — идеальная подушка. На теле — не моя куртка, не мой свитер, а…

Я приподнимаюсь на локте.

На мне — огромная мужская рубашка. Белая, хлопковая, мягкая и пахнущая тем же, чем пах дом: деревом, чистотой и чем-то сдержанно-мужским. Мои джинсы и свитер аккуратно сложены на кресле.

Так. Стоп.

Я точно помню, как вчера, дрожа и не попадая пальцами в молнию, пыталась снять промокшие вещи. Помню голос Романа:

«В шкафу — чистое бельё. Переоденьтесь. Ванная — направо».

Я помню, как стеснялась зайти в ванную с чемоданом стирки, как долго стояла под горячим душем, пытаясь отогреться до костей, и как потом на полке нашла стопку сложенных белых рубашек.

Я выбрала одну. Самую простую. И всё равно в ней чувствую себя как в непрошеном признании.

Рубашка до середины бедра, чуть длиннее сзади. Рукава закатаны до локтей, потому что иначе я утону. Ворот незастёгнут на одну пуговицу, слишком тесно. Голые ноги мерзнут по утру, но даже в тёплых носках выглядело бы странно.

Отлично, Ника. Ты — курьер, который в первый же вечер переоделся в рубашку хозяина. Карьера мечты.

Я сажусь на край кровати, ищу глазами телефон. Он на тумбочке, подключён к зарядке. Рядом — записка.

Строгий, чёткий почерк.

«На кухне есть кофе и еда. Домашний телефон на стене, связи с внешним миром всё ещё нет. Дорогу не открыли. Не выходите на улицу. Р.Г.»

Я смотрю на инициалы и фыркаю. До смешного официально.

Снизу доносится едва слышный звук — как будто посуда, вода, шаги. Значит, хозяин дома уже встал. В отличие от меня, он, наверное, проснулся красивым, собранным и без мешков под глазами.

Бросаю быстрый взгляд на себя в зеркало — и морщусь. Волосы встали в шипы, как будто я ночью подзаряжала дом от собственной головы. Глаза чуть припухли, щеки розовые от тепла.

Ладно. Возможно, я смогу компенсировать всё это характером.

Натягиваю свои носки, засовываю ноги в чьи-то (явно не мои) мягкие домашние тапочки — видимо, он оставил — и тихо открываю дверь.

Дом с утра кажется ещё более тихим, чем ночью.

Коридор широкий, светлый, пол тёплый. На стенах — ничего. Ни фотографий, ни картин, только ровные панели. Как будто здесь никто не живёт, а только иногда появляется.

Я иду на запах. Тёплый хлеб, кофе, что-то обжаренное.
Кухня находится в конце коридора, сразу за столовой.

Я заглядываю внутрь — и на секунду забываю, что собиралась быть скромной и невидимой.

Кухня большая, почти как моя квартира. Белые шкафы, тёмная столешница, огромный остров посередине. У окна — маленький столик и два стула. На плите что-то булькает в кастрюле. Кофемашина размером с космический корабль мирно гудит, наполняя чашку густой, как нефть, жидкостью.

У этого всего спиной ко мне стоит Роман.

Тёмные домашние штаны, серый свитер вместо чёрного, волосы чуть растрёпаны. Он в этот момент как раз тянется за чем-то на верхней полке, и свитер поднимается, открывая полоску голой кожи над поясом.

Я автоматически отворачиваюсь, пока мозг в панике не начал комментировать то, что увидел.

Тело, веди себя прилично. Мы тут по делу.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь звучать бодро и без признаков ночных инсинуаций с рубашкой.

Он оборачивается.

Взгляд автоматически скользит по моему лицу, затем — чуть ниже. Останавливается на рубашке. На секунду в серых глазах появляется что-то вроде… сбоя.

Я вижу, как он замечает: чужая рубашка на чужой девушке, подол выше, чем принято, голые ноги, чужие тапочки. И как у него на долю секунды сбивается дыхание.

Если бы я не смотрела так внимательно, не заметила бы. Но я смотрю.

Потом всё возвращается на место. Лицо — ледяное, голос — сухой.

— Нашли, — только и говорит он. — Вещи в шкафу были для гостей.

— Для очень высоких гостей, — замечаю я, опуская взгляд на себя. — Я в этой штуке, как в палатке.

— Альтернатива была простудиться, — пожимает плечами он. — Кофе будете?

— Это вопрос? — фыркаю. — После ночи в горном аду? Конечно.

Он наливает кофе в большую кружку, протягивает мне. Я подхожу ближе, и наши пальцы на секунду встречаются на ручке.

Опять.

Опять этот легкий электрический удар, будто статика.
Опять моё сердце решает сыграть бубном.

Я делаю вид, что ничего не чувствую.

— Спасибо, — беру кружку, делаю глоток. Напиток обжигает язык и одновременно возвращает меня в жизнь. — О боже. Это не растворимый?

— Удивительно, но нет, — сухо отвечает он. — Мир богаче, чем вам кажется.

— Уже богаче, — соглашаюсь. — Вчера я думала, что самое лучшее в мире — это батарея и сухие носки. Сегодня — этот кофе.

Он чуть склоняет голову, будто не ожидал комплимента кофе, а не ему самому.

На столе я замечаю тарелку с омлетом и поджаренным хлебом.

— Это… тоже для гостей? — интересуюсь.

— Это для меня, — отвечает он. Пауза. — Но можете взять.

— Великодушие зашкаливает, — отмечаю. — Я привыкла завтракать булкой всухомятку по дороге, так что для меня любой омлет — как ресторан.

Я беру один кусочек, делаю маленький аккуратный укус и чувствую, как желудок начинает аплодировать.

Мы едим молча. Точнее, я ем и делаю вид, что молчу, а в голове у меня скачут мысли, как новогодние шарики.

Дом без единого намёка на праздник.
Мужчина, который готовит себе омлет сам, хотя мог бы заказать шеф-повара.
Метель, отрезавшая нас от мира.

И логотип на коробке, который до сих пор зудит где-то в затылке.

— Вы давно тут живёте? — спрашиваю я, чтобы заполнить тишину и заодно выманить хоть какие-то детали.