Времена грёз 4 том

В пути: Ребекка

— Ты отмечена Соларом, Ребекка.

Вкрадчивый голос звучал восхищенно, почти благоговейно, перед той, что должна сама благоговеть, почтенно склонив голову перед алтарем и внимая словам, гулко звенящим среди каменных стен церкви. Лики над головой в обрамлении золота смотрели на паству снисходительно, как на расшалившегося ребенка, но по-доброму, будто на самое любимое чадо.

Так смотрели на Ребекку и все остальные.

Отмечена.

Отмечена.

Девочка слышала это не впервые, каждый новый знакомый и просто случайный человек напоминали ей об этом как о тайне, в которую почему-то посвящены абсолютно все. Она — часть божественной силы, она — часть веры, стала ей как только родилась на свет бледной, как снег, без единого цветного пятнышка или родинки, и с тех же пор, как крик дитя разнесся по больнице, Ребекку одевали в выбеленные ткани, невольно вынуждая с малых лет следить за собой и особенно аккуратно выходить на избравший ее свет.

Она особенная, не такая, как все, всё должно передавать эту чистоту.

— Вам бы ее в монастырь отдать, там уж о ней позаботились бы, как о святыне.

Священник доверительно коснулся плеча набожной матери, молитва, шепотом гудящая рядом, прервалась, вынудив женщину почтенно склониться и улыбнуться так ярко, словно сам Солар передал пожелание спрятать свое чудо в надежной и неприступной обители целомудрия и религии. Ребекка рассчитывала, что мать не решится прислушаться к совету, ведь это неизбежно отберет возможность хвастаться дочерью и показывать ее на праздниках, нарядив в кружева как дорогую куколку в витрине на показ, но после нескольких месяцев переговоров и поисков самого почтенного и важного монастыря девочка послушно собрала вещи в крохотный чемодан, чтобы предстать на пороге древнего кабинета матери-настоятельницы.

— Такая редкость, такое благословение!

Осмотрев Ребекку с ног до головы, старушка довольно погладила ребенка по спине и едва не обняла на радостях. Родная мать, сверив документы, скоро попрощалась, улыбаясь еще ярче, чем раньше. Сделав выгодное, долгосрочное вложение и став частью уважаемого религиозного общества, она посчитала свой материнский долг выполненным. В то время как матери-настоятельнице только предстояло вырастить из Ребекки умелую священнослужительницу.

Девочка ожидала от обучения многого, но не ранних подъемов, не труда в саду, от которого грубели пальцы, и не долгих, изнурительных молитв, заставляющих голос хрипеть. Порядок монастыря, его сложная система работы и уроков подхватили Ребекку ворохом непривычных правил, расписанием утренних и вечерних служб, указаний к праздникам, постами по несколько месяцев и старыми томами жизнеописаний, любовно хранящихся на полках в пыльном закутке настоятельницы. Каждая свободная минутка была расписана делом, настоящим, важным, будь то прополка цветников или занятия в хоре.

К этому по началу было очень непросто привыкнуть, ноги ныли от количества ходьбы и лестниц, голова пухла от заучивания стихов. Разум искал покоя, отдушины, радостей, и вскоре они нашлись в таких же, как Ребекка, детях, оказавшихся на попечении веры.

— Диди, кажется, у меня нос сгорел.

Поднявшись среди грядок с крохотными пучками лекарственных трав на высохшей за день земле, девушка опасливо коснулась спинки носа. Кожу неприятно защищало.

— Мы ж тебе его мазали, чтоб не сгорел, и ты всего полчаса на улице и то почти в тени!

— Ну… вот.

Повернувшись к подруге, Ребекка жестом указала на раскрасневшееся лицо. Смуглая, будто южанка, послушница, отложила лопату и склонилась к наклевывающемуся ожогу. Темные глаза сощурились, пытаясь разглядеть, насколько далеко зашла проблема. Длинные, черные как уголь ресницы дрогнули. В глубине души Ребекка всегда страшно завидовала этому выразительному взгляду, ее ресниц не было видно вовсе, а Диди, в свою очередь, мечтала о миловидной внешности подруги и ее шелковистых волосах, которые можно было прочесать без боли.

— Э-эх, не помогло средство, а на рынке говорили, что защитит. Надо было просто шляпу брать с полями побольше. Ходила бы как гриб среди лета.

— От этого крема только сгорела быстрее.

— Это точно, ну ничего, на кухню зайдем, помажем еще, будешь как сметанник, и все заживет.

— Опять этот кислый запах.

Поморщившись, Ребекка недовольно припомнила, как отвратительно пахнет сметана в жару, и зуд от загара, словно стая муравьев копошилась под кожей. Диди же эти проблемы были совсем неизвестны, на памяти подруги она ни разу не сгорала, лишь приобретала красивый бронзовый оттенок. За это Ребекке тоже было немного завидно.

Забрав с грядок инструменты, девушки разложили все по местам и не спеша двинулись по длинной крытой галерее в сторону столовой. В тени летний зной немного сжалился к благословленной Соларом, будто боязнь солнца входила в обязательный ритуал для отмеченной богом.

— Пойдем вечером к настоятельнице? Она сказала, можем хор пропустить, если повяжем для нее.

— До зимы еще далеко, а она уже готовит подарки. В такую жару и в пряже путаться.

Сознательно не желая думать о том, почему старуха собирает свои подарки детям уже сейчас, Ребекка натянуто улыбнулась, нервно перебирая в руках деревянные четки со знаком солнца.

— Зато можно послушать ее рассказы.

— Да, одни и те же, по сотому разу.

— А мне нравится, у нее всегда истории такие… честные, и справедливость не всегда побеждает.

— Это да, хотя мы конечно должны верить в лучшее.

Снисходительно ухмыльнувшись, Диди лениво потянулась, уже предвкушая свободный вечер. В отличие от подруги, вязала она неважно, но за компанию всегда ходила на вечерние занятия. Старушка настоятельница раньше сама занималась подарками, это была ее идея и ее страсть, делать что-то своими руками для каждого ребенка, оказавшегося в монастыре. Толика любви и внимания от доброй матери, капелька заботы в холодные ночи. У большинства послушниц родителей не было по той или иной причине, и даже родная мать Ребекки исчезла, стоило ей оставить дочь под чужим присмотром. Ее образ с годами вымылся из памяти девочки, и теперь, не в силах сказать даже цвет волос мамы, девушка мысленно распрощалась с родственницей, поставив на ее место мать-настоятельницу.