Время

Глава 1

Глава 1

«Морг Чистилища — единственное место в мегаполисе, где все равны. Сюда привозят иссохшие тела министров и уличных нищих. И те, и другие выглядят одинаково: как пустые консервные банки, из которых этот город сожрал всё содержимое». Из записной книжки К.В.

Большую часть жизни в Нижнем городе я помню только дождь. Эта жижа не имела ничего общего с чистой небесной влагой — она воняла отработанным машинным маслом, неоновой гарью и чужим отчаянием. Тяжелые, маслянистые капли безжалостно хлестали по треснувшему стеклу. За окном расстилался бесконечный, угрюмый лабиринт из ржавого железа, переплетенных кабелей и тусклых вывесок копеечных борделей.

Я сидел в полумраке своего крошечного кабинета, глубоко вжавшись в обшарпанную кожу кресла. На потрепанном столе, среди вороха бумаг и стреляных гильз, уныло поблескивала наполовину пустая бутылка дешевого суррогатного виски. Двенадцать часов моей жизни — вот цена этого пойла, способного на пару часов заглушить головную боль. В воздухе висел плотный, сизый шлейф табачного дыма.

Я медленно поднял левую руку и дернул вверх рукава черной рубашки. На широком запястье, прямо под смуглой кожей, тусклым оранжевым светом горели цифры. Оставшиеся дни моей жизни утекали беззвучно, секунда за секундой: 14... 13... 12...

Настоящий смертный приговор, который всегда при мне:

30 дней. 00 часов. 02 минуты. 11 секунд.

Ровно месяц. Тридцать суток до того момента, как мое сердце сделает последний удар, а таймер обнулится. После этого муниципальные дроны просто сбросят мое остывшее мясо в ближайший утилизатор. В этой прогнившей дыре время давно стало единственной ходовой валютой. Но пока ублюдки из Верхнего города скупали себе столетия беззаботной жизни, мы, крысы Нижнего яруса, расплачивались днями и неделями за кусок плесневелого хлеба и глоток чистой воды.

Я доживал свой последний месяц. И, честно говоря, мне было абсолютно плевать. Я собирался сдохнуть именно так: спиваясь в хлам, выкуривая пачку за пачкой и лениво пуская кольца дыма в потолок. Мир вокруг сгнил, и сам я давно стал частью этой гнили.

На краю стола валялась тонкая пластиковая папка с моим последним делом. Я закрыл его всего час назад. Очередная мелкая сошка — уличный карманник, срезавший пару недель жизни у пьяного докера. Скучно, предсказуемо. Гроши за работу, которых едва хватило на аренду этого заплесневелого угла и пару бутылок виски. Вдруг грохочущую тишину разорвал резкий, требовательный зуммер моей защищенной линии связи.

Я даже не вздрогнул. Только раздражённо нахмурился, не снимая тяжелых армейских ботинок со стола. Я никого не ждал. На старом, покрытом глубокими царапинами экране терминала загорелся матово-черный логотип — знак высшего уровня шифрования. Такой код использовала только зажравшаяся элита Верхнего города. Секунду я просто смотрел на мигающий значок, а затем лениво ткнул пальцем в западающую кнопку ответа.

Экран моргнул, полоснув по глазам резким, непривычно ярким светом. На дисплее появилось бледное, искаженное яростью и безумным горем лицо Аластера Кроу. Влиятельный чиновник, миллиардер, один из тех ублюдков, что фактически владели этим городом. Его безупречный костюм, стоивший как пара жилых кварталов на моем ярусе, был в полном беспорядке, а воротник шелковой рубашки — разорван на груди. На заднем плане, в роскошных, залитых золотом интерьерах пентхауса, беззвучно кружили красные огни криминалистических дронов.

Внутри меня, мгновенно пробивая алкогольный туман, поднялась тяжелая, обжигающая злость. О, я слишком хорошо знал эту холеную рожу. Три года назад именно Кроу со смаком растоптал мою карьеру. Сорвал знаки отличия элитного следователя Высшего Департамента и выбросил гнить на самое дно, заблокировав все счета с «чистым» временем. И все за то, что упрямый Вайс отказался замять дело о массовом изъятии хроно-валюты у детей в трущобах.

Чиновник уставился на меня ледяным взглядом. В его глазах сквозь привычную брезгливость сквозило дикое, безысходное отчаяние. Он прекрасно помнил, кого три года назад смешал с грязью, и теперь его буквально выворачивало от необходимости просить о помощи. Кроу судорожно сглотнул и процедил сквозь зубы:

— Вайс. Я звоню тебе только потому, что среди всего отребья в этой вонючей помойке ты остался лучшим, когда нужно выследить местных крыс. И потому, что тебе абсолютно нечего терять...

Я не дал ему закончить. Хрипло, издевательски рассмеялся, выплюнув густую струю табачного дыма прямо в объектив камеры — пускай ублюдок прочувствует запах дешёвого табака. Медленно убрав ноги со стола, я подался всей своей массивной фигурой вперед, поближе к экрану, и оскалился:

— Надо же, какие люди! — Я картинно, с издевкой приложил ладонь к груди. — Неужели сам великий чиновник Кроу снизошел до звонка в мои трущобы? Чем обязан такой чести от человека, который три года назад лично пообещал, что я сдохну в сточной канаве? Что, господин Кроу, ваши элитные псы из Верхнего города умеют только вылизывать задницы начальству, а как дошло до дела — прибежали к «крысе»? И ты еще заикаешься, что мне нечего терять? Так благодаря кому, блять, мне нечего терять, грёбаный ты кусок дерьма?!

Лицо магната на экране мгновенно пошло багровыми пятнами. Его холеная челюсть сжалась так сильно, что мне показалось, я слышу скрежет зубов. Кроу ненавидел, когда ему напоминали о былых грехах, но сейчас ситуация у него была безвыходной. Он судорожно вдохнул, пытаясь вернуть контроль над дрожащим голосом:

— Заткнись, Вайс. Мне плевать на твои обиды. Мои люди здесь бесполезны. Три часа назад мой особняк ограбили. И это работа профессионала из твоего чертова гадюшника.

— И что же украли? — я лениво пригубил виски, не сводя пронзительных глаз с экрана. — Пару миллиардов кредитов? Или черную бухгалтерию, от которой у налоговой случится инфаркт?

— Мою дочь, — глухо, почти шепотом произнес Кроу. Его жесткое лицо перекосило от пугающей беспомощности. — Ее похитили, Вайс. Систему безопасности не просто взломали, ее выжгли подчистую. На записях камер только цифровой шум. Никаких следов. Но эти твари пришли не за сейфом. Они забрали мою девочку. А вместе с ней — капсулу, в которой хранились сто лет ее «чистой жизни» высшей пробы.