Время Донкихотства

Глава 7

Мария наблюдала, как огромные стрелки старинных индийских часов мерно отбивают время. Их ритмичный цокот не нарушал тишины. Ни потрескивание поленьев в камине, ни тихое завывание ветра не разбавляло одиночества воцарившегося в кабинете. Валентин, приоткрыв окно, так и остался смотреть на засыпанный снегом сквер. Уже какую минуту он не отрывал взгляда от белого, с незамысловатым рисунком птичьих лап, покрывала. Маша не могла видеть лицо парня, но слышала сдавленное дыхание. Правильный профиль в лучах зимнего солнца выглядел особенно бледным. Густые брови хмурились, а губы были плотно сжаты в одну линию. 

– Извини, – повернувшись, криво улыбнулся Берест, – немного задумался. 

Он прошел к дивану, и устало опустился на жесткое, из черной кожи сидение:

– Я тебя внимательно слушаю.

Мария молчала, с тревогой наблюдая за хозяином дома.

– Тебе не до меня, – наконец, негромко проговорила она. – Если хочешь, я сейчас уйду, нисколько не обидевшись. Не волнуйся, со мной всё в порядке. Только не надо так издеваться над собой. Я же вижу…

– Тсс-сс, – Валентин поднес палец к губам, потом едко усмехнулся. – Мария, я слишком долго был один, чтобы снова этого хотеть. 

Берест откинулся на спинку и прикрыл глаза.

– Рассказывай, как будто меня здесь вовсе нет. Ну, что же ты?

Девушка продолжала молчать.  Плясавшие в камине красно-синие язычки пламени освещали ее нежное, чуть продолговатое лицо. В этой просторной, уютной комнате, рядом с Валентином Маше было тепло и спокойно. Проблемы казались далекими и несерьёзными.  

– Я, наверное, не должна была появляться в этот мир, – грустно улыбнулась Мария. Её тихий, едва слышный голос дрогнул. Отсвет огня зайчиками играл в шелковистых локонах каштановых волос. – Недавно мне сказали, что я ошибка, приносящая близким лишь беды и несчастье, – девушка пожала плечами. – Мне нечего возразить. Это, действительно, так. Мама умерла ещё при родах, у Кати долго из-за меня не было семьи, отец… Но только, что же я могу поделать? Многочисленные подружки считают меня заводилой, никогда неунывающей оптимисткой, с железным, настойчивым характером. Им и невдомёк, как я боюсь обычной тишины. Ещё с детства, маленькой крохой, я ощущала страх, страх одиночества. Когда за окнами темнело, а Катя закрывалась с кипой тетрадей и учебников в комнате, никакие игрушки, книги, сказки не могли отвлечь меня. Что-то жуткое наполняло сердце, и я, подставив табурет, прижималась лицом к холодному окну. И смотрела, смотрела в светящиеся огоньки домов напротив. Представляла, как кто-то пьёт чай, играет с братьями в догонялки или просто сидит на коленях у дремавших родителей. Сколько же фантазий заложено в детском сознании, красочных, ярких. Они иногда реальнее действительности. Но даже эти иллюзии блекли перед мечтой, что сейчас, именно сейчас, в этот момент, откроется дверь, и в квартиру войдёт отец. Подбросит вверх, прижмёт к чуть колючей и такой родной щеке. Я до одури вслушивались в тишину, убеждая себя, что вот чуть, совсем немного, и раздастся долгожданная, заливистая трель... Так прошло почти семнадцать лет. Конечно, сейчас вечерами я не вздрагиваю, когда звонят к соседям, не бегу к двери всякий раз, когда что-то померещится, но страх проснуться среди ночи в пустой квартире остался прежним. Когда исчезла из моей жизни и Катя, я думала – сойду с ума. Походы в горы, шумные дискоклубы до самой полночи, даже как-то с парашютом, и то прыгнула. Только это не спасало, от леденящего страха перед одиночеством. Мальчишки с младших классов толпами увивались за мной. Не знаю, что их притягивало: может, неутомимость на выдумки, может, неугомонный задор, но все они нелепые и смешные. К вечеру мне становилось скучно от их неуместных комплиментов, приевшихся до оскомины шуток. И я снова убегала в квартиру, где меня поджидала ненавистная тишина. Её не разбавить ни громкой музыкой, ни телепередачами… Я не могла принять вашей с Катей свадьбы. Для меня она была дикостью, которая нарушала все грани. Но, поверь, не приезжала я к вам не потому, что осуждала сестру.

Берест приоткрыл глаза, криво улыбнувшись. Он вспомнил помпезную, роскошную церемонию своего бракосочетания. Это была насмешка, жестокая и безжалостная. Только вот над кем? В грандиозном, пышном торжестве принимало участие более тысячи человек. Валентин сам был автором идеи. И потребовал, чтобы ни на йоту не отступили от его замысла. Гости в дорогих нарядах, много прессы и съемок. Сотни его знакомых, знакомых родителей, Катины друзья. Да и вся округа, кто хотя бы немного их знал. Мужчины в чёрных фраках, женщины в изысканных белых нарядах. Вместо привычных машин – кареты, запряжённые породистыми смолисто черными лошадьми, без малейших украшений. Праздник походил на средневековый бал. Горели свечи, лилась музыка живого оркестра. Валентин вёл по устланному алыми розами залу бледную Катю. Её струящееся платье тянулось длинным шлейфом, а пальцы дрожали в крепко сжимающей их руке мужа. Валентин часто шутил, не обращая внимания на испуганные, подавленные взгляды новоиспеченной супруги. Кружа её в звуках старинного вальса, Берест с усмешкой спросил:

– Ты счастлива?

Катя опустила голову, не сумев ничего ответить.

Тогда парень громко рассмеялся:

– Нет? Почему же? Ты хотела сказки? Я тебе её предоставил! Наслаждайся! Но учти, сказки быстро заканчиваются. А, впрочем, каждый получил, чего желал!

Катя больше ни разу не видела мужа так беззаботно смеющимся. Только от этого веселья становилось жутко. Их последующая семейная жизнь была подобна этому роскошному балу: красивая, без малейших изъянов, но пустая и холодная.

Валентин с усмешкой взглянул на Марию:

– Неужели тебе не понравилось торжество?

– Понравилось? – переспросила девушка. – Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая тот день. Несмотря ни на что я приехала, хотела подойти, поздравить Катю. Но... это была не свадьба, не праздник. Я не выдержала и десяти минут. Мне казалось, что я схожу с ума, это… это были пышные, шикарные похороны! Там сам воздух был наполнен горечью.