Время снять маски (часть 1)

Глава 39.  Разговоры с сумасшедшими женщинами

Джеймс

Саундтрек: Eminem — Darkness

Эта девчонка совсем больная? Единственный, с кем ей точно не следовало обсуждать тему первого секса, это я. Когда она заявилась ко мне в кафе после рабочей смены, я был, мягко говоря, удивлен. Мы давно не общались. И чаще всего рядом с ней всегда ошивался этот пижон. Но в тот день Эмма была одна. Я был так рад ее увидеть, чертово сердце никак не хотело успокаиваться, а эндорфин зашкаливал настолько, что я никак не мог стереть дебильную улыбку с лица, а потом... Потом она задала свой вопрос. Меня держала на плаву только внезапно возникшая мысль о том, как было бы забавно, если бы они приперлись вдвоем с пижоном с этим вопросом ко мне как к семейному психотерапевту.

Мне хотелось накричать на Эмму за то, что она поступает со мной так. Кажется, мое тело всячески говорило ей о моих чувствах всякими невербальными сигналами: дыхание учащалось, сердце начинало биться сильнее, казалось, еще чуть-чуть и оно прорвется через решетку из ребер к ней — на свободу, я был уверен, что мои зрачки расширялись, и глаза превращались в бездонную темноту, которой я манил ее к себе. Но нет же. Я с совершенно невозмутимым видом беседовал с ней о ее будущем ПЕРВОМ разе с самым ненавистным на свете мне человеком. Что может быть лучше в этой жизни?

Но я все равно сказал ей правду. Как и всегда. Она пыталась быть милой и сделала мне комплимент «Как же повезет твоей девушке!», ага… Ну она не только сумасшедшая, но еще и слепая, похоже. Или любовь к этому пижону застилает ее глаза? После этого разговора я опять не мог уснуть, в голову лезли всякие картинки с ними вдвоем. И это, поверьте, даже отдаленно не напоминало плохое порно. От этого непрошенного видео в моей голове хотелось сбежать куда-то, от него тошнило и кружилась голова. Поэтому я сел, достал листок бумаги и стал рисовать ее дико зеленые глаза. Чтобы видеть только их и ничего больше.

Тот день был единственный, который так выбил меня из колеи. После лагеря я сосредоточился совсем на других вещах, как и обещал себе. И у меня практически не было времени даже подумать о чем-то отстраненном. Школа сменялась работой — клубом или кафе — и домой я приходил только около десяти вечера. Но даже при таком режиме мне все еще удавалось бегать по утрам. Я вставал по будильнику и в любую погоду шел бегать. И наконец я мог сказать, что даже вернулся в свою идеальную форму. Моя рана меня не беспокоила совсем, и выглядела уже вполне сносно. Поэтому с каждым разом двигаться мне было все легче и легче.

Во время таких пробежек мне приходили здравые мысли. Знаете про такую теорию: вы даете мозгу задачу, периодически возвращаетесь мыслями к ней, а потом мозг сам думает над ее решением и может в абсолютно рандомный момент предложить вам то или иное решение той задачи? Так вот, мой мозг одним декабрьским утром выдал мне идею позвонить родителям отца и поговорить с ними напрямую. Я верил маме, не сомневался в ее словах, но хотел убедиться сам. Договор тот я пока так и не нашел. Отец периодически приходил в себя, но мы с мамой практически с ним не взаимодействовали, он был просто сожителем, который тянул деньги уже с общих карт, когда его личные закончились. Я говорил маме прекратить потакать ему и просто сменить карту, чтобы доступ к ней был только у нее. Но на это нужно было время. Мама, хотя и тщательно скрывала, но она боялась его агрессии, и я думаю, поэтому позволяла ему продолжать пить, даже на ее деньги. Это давало какое-то ощущение безопасности: в сильном опьянении он не способен причинить ей сильный вред. Какой-то формат самозащиты, но вовсе не такой, какому нас учил Тим в клубе.

Пришлось изрядно повозиться, чтобы найти в телефонной книге Вирджинии ту (я не знал даже их точного адреса) Оливию Джонс. Много лет назад мама отстояла право на то, чтобы я носил ее фамилию. Когда я спросил ее пару лет назад, почему, она ответила:

— Я не хотела, чтобы ты сливался с общей массой, нося одну из распространённых фамилий, но еще и был не таким, как твой отец. Может, я тогда уже это чувствовала и готова была бороться за это.

Джеймс Джонс? Господи, спасибо, что избавили меня от этого.

Первые звонки тяжело мне давались. Я звонил и пока шли гудки, надеялся, что произошла какая-то ошибка и недопонимание между мамой и родителями отца. Но по мере того, как имена в телефонной книге зачеркивались, я привыкал к гудкам и последующим броскам трубки. Но когда я, наконец, наткнулся на ту самую Оливию, я это сразу понял. Обычно я начинал разговор с заготовленной речи:

— Привет. Я Джеймс Макэвой. Если это имя вам ни о чем не говорит, смело кладите трубку.

Но в этот раз трубку не положили, хотя и молчали.

— Оливия? — спросил я. — Вы жена Энтони Джонса?

— Да, — голос на другом конце провода был глухим, не удивлённым, а скорее уставшим.

— Я Джеймс Макэвой… — начал я, но она перебила меня.

— Я слышала, кто ты.

О как.

— Даже не спросите, как мои дела? — я не понимал этих людей все эти годы, и теперь это непонимание рвалось наружу.

— Ты звонишь мне за этим?

Я закрыл глаза, считая до десяти и дышал. В голове повторял себе: «Ты звонишь, чтобы помочь маме, тебе больше ничего не нужно от этих людей». И если ты не успокоишься, трубку положат.

Наконец я ответил:

— Я звоню, чтобы узнать, правда ли то, что между вами и моей матерью был заключен договор во время покупки дома?