Время снять маски (часть 1)

Глава 48. Облегчение или…?

Алекс

Саундтрек: Bastille — Distorted Light beam

Телефон завибрировал в кармане, который раз за вечер, но мне было не до того.

— Ну-ка выйдем, поговорим, — вырвал меня из раздумий о только что разыгранной сцене знакомый голос.

Опять этот тип. Я закатил глаза и уже принял факт того, что сейчас выслушаю о себе все, что только можно. Но он не стал делать это здесь, а сильно дернул меня за рукав фрака и практически выволок в коридор. Я позволил ему это сделать, потому что для нашей с Эммой игры — это только плюс. Но когда он прижал меня к стене, как в тот раз, я действительно разозлился.

— Это хобби у тебя такое, чувак? Разукрашивать мне лицо, — спросил я, пытаясь сохранить капли здравого смысла и не переходить на личности.

— Если ты еще не понял, что я буду делать это каждый раз, когда ты сделаешь ей больно, то ты реально идиот, — его руки сжимали мой ворот рубашки, а глаза сверлили мои с такой яростью, что мне показалось на мгновение, что оттуда посыпятся искры.

— Я понял тебя, чувак, у тебя чувства к моей девушке, это я уяснил, — я пытался быть рассудительным, но это плохо получалось. — Но, знаешь, в чем дело… Она, черт тебя дери, моя девушка!

— Что-то непохоже после этого представления, чувак! — он аналогично сделал ударение на последнем слово, лишь подчеркивая, что мы никакие друг другу не друзья, а потом резко повалил меня на пол, и губу пронзила резкая боль.

Дипломатия — не его конек, явно. Интересно, как Эмма отреагирует на это? Я даже усмехнулся, понимая, что все это было лишь представлением, в которое, выходит, поверили все. Но остановиться я уже не мог. Мне хотелось задирать этого типа, показывать ему, кто здесь главный, где чье место, хотелось язвить и тешить свое самолюбие, особенно теперь — когда моему виду явно не позавидуешь.

— А ты только и ждешь момента, да? Все никак не уймешься?

— Да пошел ты! — ответил он мне моей же любимой фразочкой и опять занес руку.

Я мог его остановить, мог сказать, что это постановка, и он, наверное, отстал бы от меня. Но мне так нравилось его злить, нравилось наблюдать, как это спокойный мрачный тип выходит из себя только при одном упоминании Эммы. Так что от этого отказаться я был не готов, даже ценой своей губы и костюма. Мы перекатывались по полу, в воздухе образовалась целая мешанина из наших рук и ног. В ушах у меня звенело, а волосы уже выбились из уложенной прически и лезли в глаза. Выглядели мы как два петуха в курятнике, по ощущениям. Не знаю, сколько это продолжалось бы, но сквозь звон в ушах, я начал слышать какие-то крики и понял, что вокруг образовалась уже толпа зрителей, но один голос вырвался из этой какофонии.

— Алекс! Алекс! — прорезал гул голос Вики.

Я даже не сразу понял, что это она. Голос сорванный, дрожащий.

— Уберите Этого парня с него! Растащите их, ради бога! — почти взвизгнула она.

Нас разняли. Я поднял голову — и только тут увидел её лицо. Бледная, глаза красные, руки трясутся. Не гнев. Страх.

— Вик, что случилось? — спросил я, и сердце начало падать куда-то в пустоту.

— Папа, папа… — она села рядом на колени и начала трясти меня за плечи, она явно была не в себе.

— Что? — спросил я, ожидая, что отец пришел по мою душу.

Пришел, чтобы разобраться со мной и Эммой. Все эти мысли ураганом пронеслись в голове. И я так сильно этого испугался, боялся быть разоблаченным. А потом она закричала незнакомым мне голосом, полным отчаяния:

— Он погиб, Алекс. Погиб! — и разрыдалась, прижавшись ко мне.

Стало тихо… Я слышал только её всхлипы и стук своего сердца. Мир сжался до холодного школьного коридора, до нас двоих на полу, до этой фразы, которая не перестает звучать в голове.

Я не осознавал происходящее, механически обнимал ее, гладил по спине, утешая, а сам чувствовал, как рубашка намокала от ее нескончаемых слез. Казалось, время остановилось. Я не чувствовал ничего, смотрел в никуда, меня будто выключили или поставили на паузу. Я не знал, сколько времени прошло, как вдруг этот тип, который так рьяно разукрашивал мне лицо, возник перед глазами и произнес:

— Нужна какая-то помощь?

«Забавно!» — подумал я. А потом перевел на него затуманенный взгляд и тихо сказал:

— Скажи Эмме, скажи ей, почему я ушел сегодня.

Наверное, прошло еще с полчаса, прежде чем Вики попыталась медленно отстраниться от меня, а я был наполнен какой-то холодной решительностью во что бы то ни стало сохранять спокойствие. Я даже боялся, что буду выглядеть равнодушным. А сестра вдруг спросила:

— Алекс, ты как? — и снова всхлипнула, что предвещало новый поток слез.

— Нормально, — отозвался я, удивившись ее вопросу, и добавил: — В порядке, губа только болит.

А потом я дотронулся до губы и скулы, которые уже беспощадно опухли, и вдруг понял еще кое-что: по моим щекам текли слезы. Непрошенные слезы, которые я не контролировал. Они копились столько лет, и теперь моя дамба гордости и напускного безразличия была прорвана. Я словно снова стал маленьким мальчиком, отец которого так ни разу и не сказал ему, как он им гордится, а теперь не скажет и вовсе ничего. И я тоже ему ничего не скажу больше. Никогда. И от этого на душе стало погано и пусто.