Время желтых листьев

ГЛАВА 4. ПЕРЕКРЕСТКИ СУДЕБ

Тихая ночь окутала дом мягким покоем. В комнате стояла умиротворенная тишина, лишь шум ветра за окном прерывал её. Мила уютно устроилась в своей кровати. Она старательно отгоняла сон, прислушиваясь к шагам в прихожей. Этот весенний вечер был таким же, как и многие другие, кроме вот этих шагов и шорохов в прихожей, тихого шёпота и шума. И они говорили только об одном: сегодня папа был дома. За всю свою крохотную жизнь девочка могла вспомнить не слишком много таких вечеров. Они могли быть разными: веселыми и шумными, тихими и теплыми. Но заканчивались они всегда одним – сказкой. Нет, не так – СКАЗКОЙ. Такой, что даже старшая сестра слушала, не притворяясь взрослой.

Давид осторожно заглянул в комнату. Он надеялся, что успеет пожелать спокойной ночи девочкам. Именно этого, теплого ночного поцелуя, неожиданно вылезшей из-под одеяла розовой пятки, не хватало ему более всего. Такие крохотные мелочи, вместе с теплым чайником и мягким светом настольной лампы в спальне создавали ощущение дома, семьи.

Но девочки не спали.

Мила, настороженным мышонком выглянула из-под одеяла.

- Папа, а сказка будет? – громким шёпотом спросила она.

Давид оглянулся, Аделина лежала в своей постели, прикидываясь спящей, но её глаза были приоткрыты. Она прислушивалась, зная, что отец расскажет нечто необычное.

- Сказку? – мягко спросил он, присаживаясь в изножье кровати младшей.

- Ага, - закивала она – и чтобы про принцессу и про краски, ну или фломастеры.

Давид вздохнул, глубоко и обреченно. Он не был сказочником, да и среди мастеров – сочинителей его имя, откровенно говоря, вряд ли значилось. Но, слишком уж мало времени они проводили вместе, поэтому мужчина поудобнее устроился на мягком матрасе. И….

Она всплыла в его памяти неожиданно, картинка из курсантской далекой юности…..

— А вы знаете, девочки, — начал Давид, когда Аделина уже почти закрыла глаза, а Мила, наоборот, уткнулась подбородком в колени, — что в одном далёком городе жила принцесса, которая умела рисовать так, что картины оживали?

- Папочка, а разве принцессы умеют рисовать?

- Эта действительно умела, да так, что не было никого, кто делал бы это лучше, чем она.

Тайная, далёкая,
В солнце утонувшая,
Ветер в косы прячется,
Мостовая ждёт.

Улица старинная,
Сказками хранимая,
Музыкой и красками
Каждый камень дышит.

Город был старый, с узкими улицами, пахнущими хлебом и пряностями. Дома теснились друг к другу, как будто боялись расстаться, а их камни хранили тепло сотен лет. Внизу, у самого моря, шумел базар — там торговали инжиром, виноградом и коврами, в узорах которых можно было прочитать целые истории.

Принцесса садилась прямо посреди улицы, на гладкие камни мостовой, и брала в руки мел или уголь. Никто не смел её тревожить. Даже шумный рынок вокруг замирал, когда она начинала выводить тонкие линии.

В её альбоме рождались дворцы из розового песчаника, лодки в тумане, птицы с золотыми крыльями. А ещё — узкие улочки, в которых можно было потеряться навсегда, если идти вслед за запахом инжира и свежего хлеба.

Девочка синеокая,
Линией глубокою
Ты рисуешь улицу,
Я в неё вхожу.

Ласточки под кровлями,
Двери скрипом стонут,
В шорохах и шёпотах
Спрятан целый мир.

В её рисунках были крыши, на которых сохли ковры, тени минаретов на закате, узоры резных ставен. И — море. Море, которое всегда казалось ближе, чем было на самом деле.

Она иногда поднимала глаза — и смотрела так, будто знала о тебе всё. Даже то, чего ты сам о себе не знал.

Но однажды… она исчезла. Камни остались, базар шумел, чайханщик разливал пахучий чай в тонкие армуды — но её места больше никто не занимал. И только на мостовой, в том самом солнечном пятне, где она сидела, остался бледный след краски.

— А она вернулась? — тихо спросила Мила.
— Никто не знает, — ответил Давид. — Но я думаю… такие принцессы всегда возвращаются. Только уже в другом виде.

В облаках туманных дней,
В синеве морской лазури,
Тенью лёгкой, светлой, бурей
Ты ко мне вернёшься вновь.

В шуме рынка, в свете крыш,
В переулках пряных, узких,
В каждом слове — мед и пряность
И в чужих глазах — любовь.

— В каком? — не удержалась Мила.
— Может… в песне ветра. Или в чужом рисунке, найденном случайно.

Аделина молчала. Она слушала не сказку, а паузы между словами. И знала: папа сейчас думает совсем о другом.

— Папа… — тихо проговорила Аделина, чуть приподняв голову из-под одеяла. — Эта сказка… это про маму?

Давид улыбнулся уголком рта, мягко, не отрывая взгляда от её лица, освещённого ночником.

— Не совсем, — ответил он, — но, знаешь, в каждой сказке есть что-то от настоящей жизни. И иногда люди, которых мы любим, оказываются чуть-чуть похожими на принцесс, о которых я рассказываю.

— Правда? — Аделина прижала подбородок к коленям, её глаза блестели. — Но мама… она никогда не рисует. Она не принцесса?

— Может, пока не рисует, — прошептал Давид. — Но каждая мама — немного художница. Только её картины живут в поступках, в словах, в заботе, в том, что она делает для вас каждый день.

Давид глубоко вздохнул, глядя на девочек, и позволил мыслям уйти в другое пространство — туда, где воспоминания смешиваются с тревогой, где прошлое медленно скользит в настоящее.

Он подумал о Виталине. Их жизнь, которая когда-то казалась бесконечной и простой, теперь постепенно обрастала невидимыми барьерами. Они погрузились в свои заботы и рутину, игнорируя или теряя общие, отдаляясь друг от друга. Её строгий взгляд за завтраком, разговоры за столом, его тихое раздражение по мелочам, споры о пустяках — всё это постепенно выстраивалось в их доме как невидимая стена, которую они строили, не замечая.

— Мы стали чужими? — прошептал он себе в темноте. — Или просто устали от привычек, от забот, от собственной непримиримой необходимости быть правыми?