Время желтых листьев

ГЛАВА 6. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЕЕ ОСЕНИ.

- Ира, скажи мне почему в женских романах героини обязательно стоят у залитого дождем окна и кутаются в вязанные шали? – грустно улыбнулась Анна, пытаясь разглядеть что-то кроме своего отражения в залитом дождем оконном стекле. Она зябко куталась в белую крупной вязки шерстяную шаль.

— Потому что дождь драматичен, а шаль создаёт иллюзию борьбы с внутренними демонами, — хохотнула за ее спиной Ирина. — И ещё потому, что дети выросли, мужья разучились дарить цветы просто так, а мамы, - женщина понизила голос – по-прежнему запрещают лазать по деревьям и прыгать в лужи.

- Ах, эта мамина мудрость – Анна развернулась, быстро приложила палец к губам и показала глазами в сторону открытой двери – чтобы мы без нее делали.

- Пропали бы, наделали ошибок и превратились бы в одиноких чудовищ! – Ольга Викторовна вплыла в комнату с грацией балерины на пенсии – Хотя, - она укоризненно посмотрела на Анну, - никто и никогда не слушает маминых советов, а ты еще и делаешь вид буд-то меня вовсе не существует.

- Нуууу, мамочка, ну что ты такое говоришь!!

- Да? По-твоему, я вру? Тогда к чему эта демонстративная поездка в Приморск? Ты что графиня Воронцова? Тебя там ждет Пушкин?

- Мам….

- Да знаю я все! – не давала себя прервать Ольга Викторовна – Слышала тысячи раз…. - она вздохнула, посмотрела на Ирину – Вот всегда вы девочки втяните меня в спор, а я пришла вас на кофе позвать, с карамелью.

- Я очень люблю с карамелью!! – обрадовалась женщина – Ань, ты кончай рефлексировать, заканчивай собираться, а я пока кофейку выпью.

Обнявшись с Ольгой Викторовной, они вышли из комнаты.

- Предательница – бросила ей в след Анна с улыбкой.

Она ещё несколько секунд стояла у окна, слушая, как в кухне звякают чашки и смеются две самые близкие ей женщины. Дождь за стеклом не собирался останавливаться, проверяя её решимость. Анна коснулась ладонью прохладного стекла, словно прощаясь с домом, и медленно выдохнула. Через пару часов дорога снова уведёт её в Приморск — к морю, осеннему ветру и тишине, без которых она плохо представляла свою жизнь.

Через час они уже ехали по мокрому шоссе. Дождь то усиливался, то почти стихал, оставляя на лобовом стекле прозрачные следы, по которым бегали дворники. Он пах лавандой и не много прелыми листьями – этот невозможно осенний дождь. Поэтому окно в машине осталось едва приоткрытым. Анна любила запах лаванды, а Ирина Станиславовна слишком любила Анну, чтобы не потрафить этой ее маленькой слабости. Шуршали шины, асфальт блестел, как обсидиан, отражая редкие огни фар встречных машин.

Анна устроилась на пассажирском сиденье, обхватив ладонями термокружку с кофе. Она не любила кофе, просто грела озябшие руки то и дело скользя взглядом по полоске серого горизонта, едва видневшейся за мокрым стеклом.

— Всё-таки ты неисправима, — сказала Ирина, не отрывая глаз от дороги. — Каждую осень. Три-четыре дня. Как в паломничество.

— Это не паломничество, — мягко возразила Анна. — Это… возвращение. Там, в Приморске, у меня всё на своих местах. Даже чай в маленьком кафе всегда одного и того же вкуса.

— А дети? — Ирина кинула на неё короткий взгляд. — Святополк звонит?

Анна усмехнулась, глядя на тянущиеся мимо мокрые поля:
— Звонит. Иногда. Когда не забывает. Он же вечно занят — работа, друзья…

— А Ружена?

— Она как ветер. Сегодня в Калининграде, завтра в Москве, послезавтра — кто её знает. Иногда пишет открытки, но чаще просто кидает фото в мессенджер.

— Звучит так, будто они уже совсем взрослые.

— Они и есть взрослые, Ира. — Анна вздохнула. — Я вроде бы радуюсь за них, но… иногда ловлю себя на мысли, что скучаю по тому времени, когда они были маленькими и мы охотились за драконьими яйцами и ждали письмо из Хогвартса.

В машине стало тихо. Слышался только шелест дождя по крыше и ритмичное движение дворников. Ирина осторожно положила руку на плечо подруги.

— Зато теперь ты можешь жить своей жизнью, — сказала она. — И, честно, я всегда немного завидовала твоим этим… осенним отъездам. В них есть что-то от свободы.

Анна чуть улыбнулась, но в её глазах блеснула та самая тень, что появляется перед отъездом в Приморск каждый год.
— Свобода, да… — тихо произнесла она. — Но и побег тоже.

Ирина ничего не ответила, только прибавила скорость. За окном шоссе уже переходило в серпантин, а впереди, за склоном, угадывалось море — тёмное, беспокойное, как мысли Анны.

- Давай, остановимся – попросила она Ирину в самом начале спуска

- Зачем? Можешь объяснить? Всегда в одном и том же месте, в любую погоду. Зачем? – тем не менее машина начала плавно тормозить, выезжая на аварийный съезд.

— Это как альбом с фотографиями. Ещё пару поворотов — и начнутся виноградники, горы станут домашними, а здесь…
Ирина вздохнула. Перед ними высилась громада Демерджи — суровая, разорванная временем, с острыми, словно застывшими в движении, каменными глыбами. Она, как Атлант, удерживала на своей спине тяжёлые дождевые тучи, готовые пролиться прямо на землю. Порыв ветра принёс запах мокрой травы, прелых листьев и чего резко-горького.

Редкие деревья на склоне полыхали багряными кострами. Ниже тянулись зеленовато-бурые полосы кустарника, а у подножья сияли золотые солнечные острова.

Здесь, в этом месте, будто сходились все её воспоминания: и летние поездки с детьми, когда они устраивали пикники прямо на камнях, и одиночные возвращения осенью, когда горы становились мрачными, почти враждебными — и от этого ещё более притягательными.

— Здесь всегда так, — тихо сказала она, — как будто кто-то держит паузу перед тем, как начнётся самое важное.

Ирина не ответила. Она просто стояла рядом, глядя на каменные громады, и понимала: для Анны это место — не о пейзаже, а о памяти.

А Анна продолжала смотреть на гору, вспоминая о Рохане. Он сказал однажды: в такие дни Демерджи дышит морской глубиной.

— Ты скучаешь? — спросила Ирина.