Время желтых листьев

ГЛАВА 13. ПОЗВОЛЬ СЕБЕ….

Мастерская дышала краской и прохладой. За окнами дождь стучал по стеклу, как буд-то кто-то рассыпал бисер, и листья прилипали, скользили вниз, оставляя разводы. На диване — старенький плед, как кот, греющийся в тёплом свете настольной лампы, проживающей свой вечер. У соседа снизу, страстного любителя и коллекционера старого винила, играла пластинка: старый джаз, с заедающим звуком, шаркающий, как шарманка.

- Это твой дом? – удивился Давид, окинув взглядом косые потолки и деревянные потолочные балки.

- Почти. Это убежище, - сообщила Анна, устраивая закрытый, но мокрый зонт в зонтичницу, стоявшую прямо у двери.

Давид сделал шаг вперед

- А свет ты никогда не выключаешь?

- Я боюсь темноты, поэтому предпочитаю включать его загодя.

- А цветы, - мужчина сердито мотнул головой в сторону пышных гортензий, украшенных осенними листьями – от кого?

Женщина удивленно вскинула голову и ….. предпочла не заметить вопроса.

- Я могу предложить тебе кофе, есть вино, - она запнулась, ощущая себя не ловко, - но тебе садиться за руль….

- Я предпочел бы вино, не хочу за руль, устал от переездов и дорог. Оставишь меня ночевать?

Анна смущенно кивнула.

В воздухе витало что-то неуловимое, как - будто каждый из них ощущал невидимый барьер, переступить который в одиночку было совсем непросто.

— Ты когда-нибудь боялся остановиться не вовремя? — вдруг спросила она шёпотом.

Давид слегка наклонил голову, пытаясь уловить смысл её слов.
— Боялся? Может быть. Но иногда остановка — это всё, что нужно, чтобы увидеть, куда идти дальше.

Он осторожно протянул руку, и его пальцы легко скользнули по её запястью. Это прикосновение было едва заметным, Анна вздрогнула, но не отстранилась. Давид заметил, замер, давая ей время. Она подняла глаза — в них был страх, и решимость, и усталость.

Он снова коснулся её руки, медленно — внутренней стороны ладони, выше, до локтя. Это касание не было требовательным, оно было вопросом. Анна выдохнула — неровно, коротко.

Она знала: для него это важно. Для неё – никогда не имело значение.

- Ты можешь – шептала она про себя, - быть здесь и сейчас, можешь позволить себе чувствовать.

Давид склонился к ней, не торопясь. Его дыхание коснулось её шеи, тёплое, с запахом вина и табака. Он поцеловал уголок её губ — едва – едва, как буд-то пробуя. Она не отстранилась.

Поцелуй стал чуть глубже. Её губы сначала оставались неподвижными, потом дрогнули, ответили. Давид поднял руку, провёл ею по её плечу, скользнул вниз, чуть выше груди, задержался. Его пальцы были горячими, осторожными.

Анна закрыла глаза. Внутри неё всё сжималось, как пружина. Но она позволяла — шаг за шагом. Сначала его ладонь на её талии. Потом его губы на её шее, лёгкие, медленные, без спешки. Потом его руки — по её спине, по изгибу бёдер, скользящие медленно, будто он обводил её контуры, изучал.

Она положила ладонь ему на грудь. Ощутила сердце — быстрый, тревожный ритм. Сняла с него рубашку. Его кожа оказалась тёплой, с запахом дождя, масла и чего-то родного.

— Я боюсь… — прошептала она, почти беззвучно.
— Не бойся, — тихо ответил он. — Мы никуда не торопимся.

Он наклонился, их дыхание смешалось. Он прижал её к себе, но не давил — его тело обнимало, согревало. Поцелуи стали глубже, теплее, длиннее. Его ладони осторожно раздвинули ткань её блузки, коснулись кожи — мягко, как прикосновение к крыльям.

Анна сначала напряглась, потом расслабила пальцы, схватилась за его плечо, чуть сильнее, чем хотела. В зеркале у стены мелькнули их силуэты — двое, запутавшиеся в времени, в осени, в дыхании.

Он медленно уложил её на плед, накрыл собой, но оставил ей пространство, не лишая воздуха. Его руки гладили её, будто убеждали, что она здесь, что она в безопасности. Она чувствовала его вес, его кожу, тепло его дыхания. Сначала это был страх, потом — странное, непривычное облегчение.

Их близость была неспешной, словно древний осенний вальс под дождливым небом. Не стремительным броском, а плавным скольжением навстречу друг другу. С каждым трепетным движением его рук, с каждым томным вдохом её груди отступал сковывающий страх, уступая место волнительной нежности.

Дождь стучал по стеклу, шарманка заедала на одной ноте, а в её глазах отражался дым. В его — огонь.

Она позволила ему. Позволила себе. И в какой-то момент поняла: она не только уступает — она выбирает.

После, он укутал ее в плед, прижал к себе и гася старенькую лампу, прошептал прямо в губы

- Спи, завтра все будет иначе.

С этим ощущением она и заснула.

С ним же, совершенно не запомнив сна, она и проснулась. Сквозь ресницы смотрела на просачивающийся в мастерскую свет. Повернула голову рассматривая Давида. Его лицо было спокойным, морщины разгладились, проступила медальная правильность и резкость черт. Она присушилась к стуку дождя по крыше, понимая, что капли попадают в такт ее дыханию. И, наконец, встала.

Что-то тревожное было в окружающей дом густой тишине, в багрянце дубов, проступающем сквозь туман. Она зябко поежилась. Накинула халат и села на широкий подоконник.

- Ты чего сбежала?

- Я тебя разбудила – она не повернулась к нему, продолжая вглядываться в дождь. – Ты так сладко спал, прости….

Он обнял ее за плечи прижимая к себе, согревая своим теплом.

- Нам надо поговорить

Она кивнула, все также не поворачиваясь.

— Анна… — его голос был хриплый, как будто он простудился. — Слушай… я… чёрт…

Он разжал объятия, провёл рукой по лицу, сжал виски.

— Я женат, — наконец выплюнул. — Давно. Очень давно.

Она медленно обернулась. Смотрела прямо. Молча.

— У меня… дети… внуки… — он сглотнул. — Я… я не могу всё это бросить. Я не могу. Но… и тебя я… не могу… понимаешь?

Он покачнулся, буд-то искал опоры.

— Ты моя, — выдохнул он. — Господи, я не знаю, что со мной… ты моя.