Врешь, что не любишь!

Глава 4

Оставшаяся часть ночи прошла в тягостной тишине, нарушаемой лишь шорохами где-то вдалеке и моим собственным, слишком громким сердцебиением. Но меня больше всего терзала, грызла изнутри мысль, словно острый осколок в груди: Крис спит с Ликой. За стеной. Всего лишь несколько метров, но целая пропасть между нами. Я мысленно видела их, чувствовала это, и внутри всё сжималось в ледяной комок.

Я опустила глаза на Стефана, который в этот момент, словно почувствовав моё отчаяние, проснулся. Его маленькое личико сморщилось, и он тут же начал кричать, пронзительно и требовательно, словно пытаясь разорвать эту давящую тишину. Этот крик был спасением и одновременно новым испытанием. Я дрожащими руками дала ему заготовленную еду в бутылочке, надеясь, что тепло молока и ритмичное сосание успокоят его маленькую бурю, и он сможет поспать ещё немного. Каждое его движение, каждый звук был для меня якорем в этом шторме.

Сон ко мне не шёл совсем. Веки казались свинцовыми, тело ломило от усталости, но разум метался, как раненая птица, не находя покоя. Мозг прокручивал сотни сценариев, каждый страшнее предыдущего.

– Мы постараемся скрывать тебя от твоего папы до самого последнего момента, – прошептала я едва слышно, чтобы не разбудить Стефана. Мой голос был хриплым от невыплаканных слёз и невысказанного страха. Я прижалась щекой к его мягким волосикам. – Никто не посмеет тебя тронуть, слышишь? Мама у тебя сильная, как стальная пружина, и порвёт на куски любого, кто хоть косо взглянет на тебя! – Каждое слово было клятвой, выбитой из моей измученной души, обещанием, от которого зависела вся моя жизнь.

Стефан спал в одеяле, свернувшись калачиком. Его дыхание было ровным и спокойным, и он даже не проснулся от моего шёпота. Я тревожно закусила нижнюю губу до крови, представляя, что произойдёт, если кто-нибудь увидит его здесь. Это его присутствие – словно бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвётся, порождая множество неудобных, острых, пронзительных вопросов.

Я так просидела ещё несколько минут, словно окаменевшая статуя, лишь глазами следя за каждым бликом тени, за каждым намёком на движение, пытаясь впитать в себя эту хрупкую, обманчивую тишину. Наконец, с ощущением полной вымотанности, которое тяжёлым одеялом накрыло меня, я аккуратно переложила Стефана в кроватку и сама прилегла рядом, словно рухнув в бездну. Усталость взяла своё, сбив меня с ног, как волна, и я даже не заметила, как провалилась в спасительный, хоть и тревожный сон.

С утра я резко распахнула глаза, словно вынырнув из мутного, липкого сна, полного нечётких тревог, и первое, что увидела на старых настенных часах, – стрелки нагло, почти издевательски, указывали далеко за полдень, давно за двенадцать. Сердце ёкнуло, пропустив удар, а по спине пробежал ледяной холодок, заставивший вздрогнуть. Мой взгляд судорожно метался по комнате, цепляясь за каждую деталь: за замятую подушку, скомканное одеяло, луч солнца, пробивающийся сквозь занавески. И тут внутри всё похолодело до льда, застыло в немом ужасе: Стефана нет. Пустая кроватка. Это осознание ударило под дых, выбив весь воздух из лёгких, превратив их в два бесполезных мешка.

Я подлетела с кровати, словно подброшенная неведомой, панической силой, мышцы мгновенно пришли в тонус, и помчалась на его поиски, каждое биение сердца отдавалось паническим стуком в висках, заглушающим всё остальное. По пути едва не снесла Криса с ног, который, видимо, тоже только просыпался; в его глазах были сонливость и неясное, встревоженное недоумение. Я спешно бросила на него взгляд, полный отчаяния и невысказанного обвинения, и в груди возникло давно привычное, но от этого не менее пронзительное, сосущее, ноющее чувство – будто эта сцена: проснуться в панике, искать сына, видеть Криса – всё это уже было, повторяется снова и снова в замкнутом круге боли, сжимающем моё сердце.

Я сбежала по ступеням, не разбирая дороги, почти летела вниз; каждая ступень отдавалась глухим, болезненным ударом в пятки, а перила обжигали холодом ладони. И рухнула на пол, словно подкошенная, выдохнув последний остаток напряжения, когда увидела… увидела, как Уилл, с его всегда спокойным, излучающим надёжность лицом и нежностью в глазах, которой я так часто завидовала, качает Стефана на руках; малыш при этом мирно посапывал, уютно прижавшись к его широкому плечу. Рядом мама усердно, сосредоточенно, с лёгким ворчанием, но полной любви, старается накормить Марка. Вся паника разом схлынула, словно гигантская волна отступила, оставляя после себя лишь ощущение невероятной пустоты, оглушающего облегчения, граничащего с каким-то оцепенением.

Оставшись лежать так, раскинувшись на холодном кафельном полу, словно потерявшая все силы измотанная тряпичная кукла, я вздёрнула голову, напрягая до боли шею, чтобы увидеть их лица. Мой голос прозвучал хрипло, сорвался в какой-то надломленный, почти истеричный восклик, больше похожий на стон:

– Почему вы меня не разбудили?!

Уилл, чей взгляд был таким мягким и понимающим, словно он читал мои мысли и видел все мои ночные кошмары, не переставая укачивать Стефана, спокойно, с такой будничной уверенностью, что заставило меня почувствовать себя ещё более жалкой, ответил:

– Потому что ты вчера поздно легла и всю ночь почти не спала. Поэтому мы решили дать тебе время отдохнуть.

Эти слова, сказанные с такой очевидной заботой, были как удар, напоминание о моей собственной беспомощности, о той страшной ночи, которую я провела в аду собственного разума.

– Поднимайся, пол холодный! – буркнула мама, её голос был строгим, но в нём слышалась скрытая, глубокая забота, эта вечная материнская тревога. – Садись, пей кофе. – Она указала на стол, где дымилась чашка, и аромат свежесваренного напитка, горьковатый и насыщенный, чуть ослабил напряжение в висках, но не в душе.