Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 3

Сложно не выходить из дома неделями. Сложно, когда на дверях замки, а на ногах цепи. Но сложнее всего – видеть рядом человека, которому привыкла доверять и который защелкивает теперь замки на дверях, замки на цепях. Жорж отвел меня в передержку сразу же после рассказа Астры, и я снова считаю дни по еде, которую ставят в кормушку. Через четыре овсянки Жорж пытается еще раз:

– Попробуем снова, Замия. Ну что хорошего в том, что ты сидишь одна, пропускаешь занятия и ни с кем не общаешься?

Я молчу, все равно мои слова ему не понравятся. Он ведет меня в ту же спальню. Теперь Нимфея боится меня: зверушка не только кричит и срывает занятия, но и нападает. В передержке я почти не спала, в этой комнате я, бывает, не просыпаюсь, пока Жорж не трясет меня – то ли нервы мои измотались, то ли привыкаю. И мне не нравятся оба варианта. Первые секунды самые ужасные: в полудреме подсознание воспринимает его если не другом, то хорошим знакомым, который поможет при случае и уж точно не причинит вреда. Затем я просыпаюсь окончательно, вижу цепи в его руках и каждый раз хочу разрыдаться, только утешить меня некому.

Проснуться в восемь, зарядка, душ, разговоры за завтраком, потом обучение, как Жорж продолжает называть бесцельно проведенные часы. Каждое действие обыденно до скукоты, все вместе – не жизнь, а дикий абсурд. Цепи зеленого цвета сопровождают меня с восьми утра, когда Жорж защелкивает замок вокруг щиколоток. Тяжелые звенья мешают на утренней зарядке. Когда я жалуюсь однажды, Астра лишь отмахивается:

– Считай это дополнительным утяжелителем, Замия.

И смеется, а Нимфея подхватывает смех. Превосходная шутка, обхохочешься. Я считаю зарядку чушью, как и все в этом доме, Астра же подбадривает:

– Ещё двадцать прыжков! Меняя физиологию, мы меняем психологию.

Фраза звучит ужасно. Впервые я слышу ее от Жоржа и поражаюсь: в клубе он казался таким нормальным, а теперь придумывает ерунду всякую.

Я быстро привыкаю к своему новому имени, видимо из-за его нелепости, и хожу себе как недо-страна. Оба мои имени объединяют буква – в новом одной не хватает, чтобы называться в честь страны, а в старом одна лишняя, поэтому мое имя пишут постоянно с ошибкой, сколько бы я не исправляла. Писали, правда, а не пишут. Прошедшее время становится таким сложным. Я решаю: Замия так Замия; звучит как жало, и это мне нравится. Марать свое настоящее имя я не собираюсь и прячу его на дальнюю полку в памяти, чтобы потом забрать. Лишь говорю Жоржу:

– Ты пропустил букву, если хотел назвать меня в честь страны.

– Не самая известная страна, чтобы даже знать ее название.

Он говорит это так удивленно, и я хочу сказать ему, что я умнейшая из гениев. Хочу сказать, что была в этой Замбии, вздернуть подбородок и уйти обиженной. Не хочу только вспоминать, как проиграла спор другу и запомнила на всю жизнь дурацкое, никому не нужное название. В том воспоминании я сижу, поджав ногу под себя, как делала с детства и как не делаю теперь, когда мешают звенья. Оно звонкое, как мое имя, и такое настоящее – только руку протяни и окажешься на мягких пошарпанных креслах, а напротив сидит тот самый друг, такой свободный, что я задыхаюсь на секунду от картинки.

Жорж ведет себя, как предусмотрительный менеджер «Осколка», который стал почти другом и частенько хранил для меня столик напротив входа. Самое видное место оставалось мне, если не приходила его любимица Марьяна. Месяцев пять назад она перестала появляться в клубе. Я думала, что она уехала, а когда Жорж привёз меня сюда – что увижу ее в соседней спальне. Но здесь ее нет, и я надеюсь, что хоть у неё сложилось все хорошо. Я все еще не могу поверить, что это тот же Жорж, который стоит сейчас напротив меня, поэтому придумываю сказку про братьев–близнецов. Мой настоящий Жорж стоит на террасе «Осколка», а этот самозванец. И от этого становится легче.

– Знаешь, я вовсе не хотел забирать у вас имена, но лучший способ объединить незнакомых людей...

– Незнакомых? – перебиваю я.

Мой подбородок становится чужим, сжимается, я готова разреветься в сотый раз за эти дни. Жорж на секунду замолкает, но затем продолжает:

 – Лучший способ – отобрать у них что-то, заставить пожертвовать чем-то.

Я трясу цепями, но он не хочет понимать намёк.

– Не думай, что я радуюсь. Для меня это такая же потеря, как и для каждой из вас. И когда я принимаю жертву, то даю что-то взамен.

– Цепи?

– Ну нет же. Цели, я даю вам новые цели, смысл просыпаться утром. И, кстати, Замия – это цветок, как и ты теперь.

Не страна, а цветок. Что ж, мальчик нашел себе игрушки и дал им новые имена.

– А ты, значит, охраняешь хрупкие бутоны?

Он улыбается мягко, совсем как в клубе, и мой мозг говорит: это ведь Жорж, которого ты знаешь уже столько месяцев, он не сделает ничего плохого. Только цепи звенят об обратном.

– Ухаживаю, берегу и помогаю стать сильнее. Я не охранник, скорее садовник.

Я, разумеется, смеюсь, когда слышу это впервые, и думаю, что пойму все потом. Только каждый день он говорит одну и ту же чушь о том, что мы здесь из-за своего поведения, о воспитании и правильной дороге, в которую уже поверили остальные. Меня этот вздор не устраивает, и я придумываю десятки версий, почему он держит нас взаперти.