Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 4

Я оставляю цветы и еду в «Осколок». Когда Астра была одна, я оставлял ее в комнате; когда приехала Нимфея – закрывал их в разных спальнях. И даже когда появилась Сцилла, я все еще остерегался открывать двери. Затем решение все пришлось изменить. Я стал относиться к ним, как детям, которые не понимают еще жалости, не умеют раскаиваться, и один из способов научить их этому – оставить без присмотра, чтобы они взаимодействовали между собой. Сначала оставлял их в бывшем кабинете, а когда увидел изменения у Астры, то выпускал их в гостиную.

Дорогу в город так и не сделали. Решили, что не т смысла тратить деньги на то, что понадобиться нескольким семьям. И это отлично, лишь бы люди не перестали бояться юга, не то заселят своими серыми высотками землю, которая сейчас только моя. Правда, в нескольких километрах есть дом, но в нем никто не живет уже столько лет. Скоро он разрушится совсем, если кто-то о нем не позаботится. Астра вот могла бы там жить, когда полностью перевоспитается. Могла бы тоже помогать другим, как я. Соседний дом оживет, в нем появится десяток новых цветов и… Я подъезжаю к «Осколку» и одергиваю себя: нужно сначала выпустить первый букет, а не думать о сотнях.

В клубе все спокойно и размеренно, хотя первые минуты люди слепнут от крутящихся ламп и глохнут от музыки. Для меня этот шум и есть упорядоченность. Наладив однажды процесс, потом наслаждаешься его монотонностью. Сказал бы мне кто восемь лет назад, что я буду любить свою работу, я бы рассмеялся. Первые месяцы, когда я только пришел, то страдал от каждой минуты, проведенной здесь без пользы.

После школы я долго не думал, где учиться. Передо мною были мамины рассказы, как важен мозг человека, и еще важнее – вылечить его. Я готовился поступать на нейробиолога, сутками сидел на террасе и читал, все что мог найти. Мамины записи тоже, хоть и знал их практически наизусть. Это были скорее дневники, а не профессиональные заметки, но толку от них было больше, чем от учебников. Я видел не слова, написанные неряшливым почерком, а правильную дорогу. Заодно делал пометки в своих блокнотах и разрабатывал моторику рук, разумеется. Куда без этого.

Недели, когда я сдавал экзамены, выдались жаркими, а день, когда объявляли результаты, и вовсе палил нестерпимо. Именно дурацкая погода стала причиной моего провала. Никогда не доверяй солнечным дням, они приносят только плохие вести.

На следующий год я принес домой еще больше книжек и собирался поселится на террасе, пока отец не сказал:

– Ее здесь нет, Жорж. Ты можешь учиться в любой комнате, это терраса ничем не лучше других мест.

– Да тебе откуда знать…

И остановился, хотя сказал достаточно. Я еще не дошел к своей комнате, а уже раскаивался. Отец был прав: я сидел неделями на террасе и ждал чего-то. То ли что поумнею на месте, где сидела мама, то ли что она появится на дороге, и я увижу ее первым. Но я тоже был прав: отец не смыслил ничего в том, как устроен мозг. Через полчаса я пошел извиняться, все равно буквы в учебниках казались глупыми.

На первых двух экзаменах лил дождь, успокаивая, и, разумеется, я их сдал. На третьем выглянуло солнце, и тот экзамен я провалил. Четвертый я ожидал с опаской. Проснулся утром, а в окно уже светило круглое чудовище. Отец пришел бодрый, но без излишней самоуверенности. Некоторые родители говорят: пойди и покажи им, на что способен. Нет у них ни грамма сомнений, что все пройдет отлично. Мой отец был не таким, и за это я люблю его еще больше.

– Сегодня солнечный день, – сказал он.

Я промолчал. И без его слов видел, что день отвратительно солнечный. Отец вздохнул и сел рядом.

– Я знаю, как ты не любишь жару. Но трудности ожидают на каждом шагу и делают победу еще ценнее.

Солнце светило до того ярко, что в глазах щипало. Слова отца не особо помогали, куда ему было тягаться с монстром. Битва проиграна, стоило наглецу выкатиться посреди неба. Я был благодарен отцу за поддержку, но его попытка была бессмысленная. И лишь отвлекшись от солнца, я расслышал слова – не смысл, а каждое из них. Простые, затасканные, они звучали банально, и это было так непохоже на отца. Он всегда морщился от заезженных фраз, вот мама и я не видели в них никакой пошлости: кому нужна вычурность, если есть слова понятнее.

Отца должна была раздражать истертость сказанного. Я вышел из дома только из-за этого – когда кто-то верит в тебя так сильно, что меняет красивые фразы на примитивные, начинаешь и сам в себя верить. Около входа в университет уверенность моя развеялась, хотя ветра никакого не было. Жара становилась все сильнее, а слова отца удалялись, и я уже сомневался, были ли они на самом деле.

Я стоял с влажными ладонями и липкими каплями пота. Напротив висело солнце и загораживало двери. Иногда есть горы, которые не обойти, есть войны, которые не выиграть. Я отыскал тень и сидел там следующие шесть часов. Первый час еще верил, что соберусь с силами и войду, только чем больше минут протекало, тем меньше оставалось надежды. На втором часу я смирился и лишь ждал, когда смогу поехать домой. Вернулся я ближе к вечеру. Отец ждал меня на террасе, но ничего не сказал. Так мы и сидели молча, пока я не уснул, а проснулся уже утром, укутанный в одеяло. Через неделю я попросил отца научить меня работать с деревом. Он покачал головой:

– У каждого своя дорога, Жорж, просто нужно время отыскать ее.

Родителей лучше моих не отыскать, и я пытался быть хоть немного похожим на них. Мама посвятила себя помощи другим, и я хотел выбрать ту же дорогу. Раз не сложилось, решил стать как отец. Но он в который раз оказался прав – необязательно идти по тем же следам, чтобы стать похожим. Я кивнул и сказал: