Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 6

На стеллаже уже не хватает места для папок, и пора бы смастерить еще один. Обычно мысль о новых полках не вызывает столько радости у людей, но для меня это символ того, что все идет правильно. Мой дом еще недавно пустовал, а сейчас я ючусь в крохотной гостевой спальне, потому что свою отдал цветам, впрочем, как и родительскую. Кабинетом тоже пожертвовал, а громадный красный стол перетащил в эту комнату со светло-сиреневыми стенами, и от такой гаммы пришёл бы в ужас любой человек с развитым вкусом. Ничего, диссонанс можно потерпеть, зато у цветов есть место, где они приходят в себя после переезда.

Иногда я думаю: может, все эти перестановки ради света в каждой комнате? Ради заполненного дома, ради того, чтобы не чувствовать себя одиноким. Бывает, накручиваю себя и лишь спустя несколько часов прихожу к очевидному выводу — это все ради спасения их и общества в целом.

Двенадцати квадратных метров не хватает для кровати, полки, которая упирается в потолок, метрового стола и громоздкого кресла – я думал взять стул поменьше, но так привык за все эти годы тонуть в кабинетном коконе, что не решился. Открыв двери, сразу оказываешься на кровати: пришлось передвинуть ее, чтобы стол втиснулся вдоль окна и было удобнее смотреть на дождь, пока я разбираю ежедневные отчеты. Поначалу было непривычно работать в крохотной комнатушке, но чего не сделаешь для спасения других. Пока я усаживаюсь в кресло, десятки листов бумаги падают. Неряшливость не в моем стиле, но я не раздражаюсь, скорее вижу в этом отголоски матери, у которой хаос возникал из трех предметов, что всегда меня завораживало: только что был порядок, но стоило ей зайти в комнату, как стулья оказывались перевернутыми, подушки валялись на столе, а ложки падали под диван, где их находили спустя недели, да и то только потому, что все искали очередную потерянную мамой вещь.

Я откладываю воспоминания на потом и проверяю домашнюю работу своих цветов. Им не помогут только разговоры, нужны еще и упражнения. Они пишут ежедневные отчеты: с малейшими деталями, с эмоциями, которые испытали, автоматическими мыслями и с предложениями, как им исправить свое негативное отношение и укрепить позитивное. Я морщусь, взглянув на отчет Замии: лист смят, как обычно, а сегодня еще и край надорван. Ну и как добавлять такой огрызок в папку? В графе «Эмоции» нет никаких изменений, те же ужасные три слова: ненависть, раздражение, скука. Последнее пугает больше всего – нет никого хуже, чем скучающий социопат.

После несуразных попыток бежать я вписываю в папку Замии очередное подтверждение личностного расстройства: «нереалистичные цели». Я говорил ей десятки раз, что она выйдет отсюда, когда исправится, но Замия упорно пытается сбежать и затем разочаровывается. Потому что нужно ставить перед собой посильные задачи. Например, продумать ежедневный отчет, научиться понимать новую эмоцию. Да многое можно сделать, но любовь к грандиозным и невыполнимым планам – неотъемлемая часть социопатической личности.

Отчет Такки идеально ровный, с изящным почерком. Через секунду глаза отыскивают слово «надежда», и я уже не вижу ничего другого. Переживания о Замии улетучиваются, хотя нельзя ставить одну выше другой, но я ничего не могу поделать с радостью, которая все затмевает. С надежды начиналось перерождение Астры. Затем Нимфеи. Теперь я вижу это слово у Такки и не сомневаюсь, что она станет следующей, кто ступит на правильный путь. Ливень такой сильный, стеной просто, и я представляю, что за занавесью капель стоит отец, дождь просто скрывает его. Я улыбаюсь и говорю:

– Еще одна, отец.

Ответ я не слышу, ведь капли такие громкие. Ну и пусть, я все равно знаю, что он говорит, и вижу ответную улыбку. Мама всегда глумилась над погодой, чего я не понимал, ведь каждый дождливый день для меня счастливый, значит, в этом городе у меня много-много радостей, и отчет Такки лишь напоминание тому. Поразительно, что о счастье нужно напоминать, но, к сожалению, таков человеческий характер – забывать хорошее, помнить о плохом.

Ужасные вещи не дают о себе позабыть. Жить в городе, который пришлось выстраивать среди небольших городков и деревень, трудно. Жить и все время чувствовать себя чужаком – тяжело. Но жить там, где тебя окружают психопаты и социопаты – невыносимо. И, главное, никто ничего не делает. Хотя, если есть лестница, она обязательно куда-то приведет. В нашем городе она пока стремится вниз.

Мама хорошо объяснила мне, почему так выходит: бывает, один человек так важен, что спасаешь его всем миром, а потом погибают миллионы, и не чувствуешь ничего. Она говорила, что никакой это не феномен – мое любимое слово до десяти лет – а вполне объяснимое явление. Сказала название, которое я успешно позабыл, впрочем, как и большую часть сказанного. Запомнил лишь ее смех, когда она задирала голову вверх, поближе к небу, словно нужно было показать кому-то наблюдающему оттуда, что она смеется. И руки ее запомнил – она их берегла, будто они были самой важной ее частью, хотя я знал даже в двенадцать лет, что главное в ней – интеллект. И сердце, разумеется, но так со всеми матерями. Мы, бывало, сидели на террасе и пытались вышивать подушки, чтобы украсить немного дом, хотя мама говорила, что мы разрабатывали моторику рук.

А еще я запомнил все признаки социопата и психопата, виновников всего, что происходит с нашим городом, их различие и терапию, которая могла помочь социопатам. Психопатам никто не мог помочь из-за деформации их мозга – как этот смятый пирог, сказала однажды мама, вытаскивая бесформенную массу с проплешиной в середине. Отец готовил куда лучше, хоть он и не занимался моторикой рук.

У психопатов не было надежды, пока мама не занялась проблемой. Не одна, конечно, с таким даже она бы не справилась сама. Группа людей, чьи имена я давно позабыл, своими мозгами решали проблемы мозгов других. Я тогда восхитился не только мамой – это дело привычное, но и ее коллегами, которые решили спасти безнадежные тысячи. Я преклонялся перед мамой все больше и больше, будто не хватало мне сердца ее и любви для восхищения. Однажды, когда мы вышивали очередные подушки и обе выходили немного уродливыми, мама сказала, что ей придется остаться на какое-то время в своей сокровищнице, как я называл ее лабораторию. Я растерялся тогда от такой неопределенности и спросил: