Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 7

В моем расписании ничего не меняется, те же видео, проповеди, еда, зарядка и бесконечные разговоры. Жорж заставляет нас писать ежедневные отчеты, и я сопротивляюсь, разумеется – день, второй. Он вздыхает, укоряет, повторяет, как это важно. Когда я не притрагиваюсь к листу бумаги в восьмой раз, он уводит меня в передержку и говорит успокаивающе, хотя пора бы накричать:

– Тебе придется сидеть здесь, пока ты не будешь готова писать отчеты, как и все остальные.

Он считает это наказанием, я – избавлением от их чудесного общества и радостно считаю свои овсянкодни. Передержка становится моим вторым «Осколком», столько времени я в ней провожу. Я больше не кричу и не пытаюсь ударить его, но он требует все больше уступок. Жорж наказывает за обсценную лексику – он называет маты своими научными словами, после которых нужно вымыть рот. Наказывает, когда я отказываюсь писать отчеты. Наказания, наказания, только в чем мое преступление? Я морщусь от пафосной мысли и, когда Астра оставляет шестую порцию в кормушке, вздыхаю, как Жорж, ненавижу себя за это, но соглашаюсь на дурацкие отчеты. Теперь каждый день я шкрябаю «Ненависть» вдоль листа бумаги, а Жорж качает головой и снова вздыхает. Сам виноват, он не уточнял, что именно я должна писать.

Завтраки делят нас на два лагеря. Жорж, Астра и Нимфея болтают, Сцилла молчит и все смотрит в окно, как кошка. Я не вмешиваюсь в разговор: стоит мне сказать пять слов, как четыре из них окажутся неправильными, и я отправлюсь в передержку. Такка тоже неболтливая, только изредка вставляет реплики, которые оказываются к месту, в отличие от моих. Я так и не понимаю, действительно ли она выбирает путь исправления или хитрит, но на всякий случай приписываю ей мудрость – чем меньше слов, тем умнее кажешься. Правда думаю, что за люди попадались Такке: она единственная, кто не вырывался и не орал по приезду, будто кража людей одна из разновидностей нормы. Нимфея наливает второй стакан сока, чтобы получить витамины, и отвлекает меня от мрачных мыслей:

– Что интересно, я все ворочаюсь, а Такка как ляжет вечером, так утром и просыпается в той же позе. Как можно ни разу не пошевелиться за ночь?

На мгновение я чувствую себя чрезвычайно умной и даже не шиплю, когда Нимфея произносит излюбленные «что интересно». Обычно я перебиваю и объясняю, что никому неинтересно, и тогда Жорж вздыхает и напоминает о вежливости. В этот раз я сдерживаюсь, ведь это действительно интересно. Все улыбаются, считают привычку спать и не шевелиться восемь часов кряду забавной, только не я. Не двигаться лишний раз, не вырываться из рук человека, который тебя украл, не пытаться бежать, а только соглашаться и соглашаться – с бесконечными лекциями, с цепями, с несвободой, да еще и восхищаться этим с первых дней. Либо Такка прочитала сотни книг «Как приручить маньяка», либо Жорж был не первым. Что если ей уже попадалось похожее чудовище, и она вырывалась, и отбивалась, и бежала – все впустую, пока не стала действовать по-другому? Если моя догадка правильная, то судьба Такки не особо вдохновляет.

Жорж заканчивает завтрак и дает нам полчаса, чтобы отдохнуть перед лекциями, а сам выходит на террасу. Я смотрю на Такку и придумываю ей истории. Что она охотится за маньяками. Что изучает странных людей. Что у нее отклонение, и она выискивает таких, как Жорж, потому что оказаться зависимой для нее необходимость. Что…Такка смотрит на меня и сбивает все мысли. Я не собираюсь отворачиваться, но все же не выдерживаю и подхожу к окну, а затем вижу книгу на столике, которую забыл Жорж. Астра просит Сциллу помочь с посудой, и я, находясь без присмотра, листаю огромный справочник цветов, который обхватить тяжело, не то, что поднять. Зато можно стукнуть Жоржа по голове при удобном случае. Гладкие, качественные страницы, яркие иллюстрации – своей дороговизной книга выбивается из этого дома с ажурными оленями на шкафу и вышитыми подушечками, разбросанными на диванах и креслах. Я листаю страницы, а затем нахожу свое имя, и мне оно нравится еще больше. «Весь цветок является ядовитым. Отравлению его ядом подвержены люди и животные». Переводится как ущерб. Отличный выбор, осталось только придумать, как причинить вред посерьезнее. Мысль эта отвлекает от того, что страницы почти бесконечны. Надеюсь, что Жорж никогда не дочитает цветочный справочник до конца. Возвращается Жорж, и я захлопываю книгу. День продолжается, и он такой же, как и вчера – еда, терапия, душевные разговоры, а за окном моросит дождь.

Я зеваю от скуки и тут же давлюсь воздухом. На моих ногах цепи, двери заперты, рядом со мной как минимум трое сумасшедших, если не считать Такку, а я сижу и скучаю. Бессмыслица какая-то.

Вечером нас уводят в комнаты. Та, которая никогда не откроет двери в полночь, наклоняется, чтобы снять с меня цепи. Я дергаюсь, и железо скользит по ее щеке. Выступает несколько капелек крови, и алый цвет бодрит меня. Я тут же извиняюсь, конечно, и виню в этом внезапную судорогу из-за отсутствия прогулок. Астра заверяет, что ничего страшного, ей совсем не больно. Очень жаль. Мы перебрасываемся лицемерием и выдаем его за правду: я играю в извинение, Астра – в то, что верит. Она желает спокойной ночи безмятежным голосом и уходит, хотя я знаю, что она бы с удовольствием обмотала зеленые цепи вокруг моей шеи. Когда двери закрываются и шаги затихают в коридоре, Сцилла говорит:

– Ты чересчур строга к Астре. Через несколько месяцев к его словам относишься по-другому, а она здесь уже больше года.

Я представляю, как Жорж вскрывает мой череп, перебрасывает нити мозга, как ему больше нравится, отрезает ненужное. Внутри холодеет, и я беспомощно шучу:

– И ты пытаешься выбить нравоучения о стенку?