Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 8

Я стою на террасе «Осколка» и теряю время. Внизу проходят люди, которые живут здесь десятилетиями, и половина из них выходит из дома без зонтов. Ничего их не учит – ни промокшая обувь, ни утерянная совесть. Погода душит солнечными лучами, и я хочу уйти внутрь, чтобы не слепнуть от света, но там уже шумят люди. Еще больше я хочу уехать домой. «Осколок» впервые угнетает меня, ведь в комнатах остались те, кто так нуждаются в моей помощи. Кроме Астры, пожалуй, она давно отдает взамен больше, чем получает. Я ценю это и во многом полагаюсь на нее, но так хочу увидеть, как она первая из букета открывает ворота и выходит за них – перерожденная, получившаяся свою совесть обратно. Я представляю, как Астра машет нам на прощание и держит в руках фиолетовые папки с отчетами и моими дружескими заметками. Порою я подталкиваю ее и говорю:

– Посмотри в окно, Астра. Там весь мир, и он шумит для тебя.

Она качает головой и остается. Мы все привыкали: я к помощи Астры, она к новой роли помощницы, и скоро радость из-за ее перерождения поутихла, вместо нее пришло умиротворение. Она прошла свой путь и уже не вызывает то ощущение счастья, как другие, которые еще не расцвели. Нимфея будет следующей, и я уже предвкушаю новый цикл: непередаваемый восторг от ее обновления, а затем спокойствие, что я сделал все правильно.

С четырнадцатого этажа открывается отличный вид на город, все такой же лоскутной, как и прежде. Диссонанс какой-то – еще одно слово, которым поделилась мама в мои далекие восемь и которое я сразу полюбил. С тринадцати лет я и город слились в единое целое – мы оба состояли из обрывков, которые не сочетались между собой. Почти два года назад я понял наконец свой путь, и город должен меняться вместе со мной, но отчего-то он стоит такой же, растерянный и растерявший, все пытается собрать себя из лоскутов, но лицо его выходит уродливым. Ничего, скоро я исправлю и его, не только себя.

В позапрошлом августе у меня возникла крайне неприятная мысль, которая так и осталась со мной, пугающая, беспристрастная: мама могла быть не права. Вернее, мама была не права. Когда я впервые это понял, словно нахлынули волны, смывая уже не город, а меня. Такого быть не могло и все же было. Ох и пожалел же я тогда, что отца рядом не было. Я скучаю за ним каждый день, но тогда… Тогда особенно. В тот вечер я стоял на террасе своего дома, опасаясь заходить внутрь. В комнатах не горел свет, скучал позабытый камин, а олени покрылись пылью. Мне бы убраться, но вместо этого я разозлился – почему я? Неужели больше некому? И ответил сам себе, что некому, разумеется, иначе не стоял бы я в темноте.

Я сел на верхнюю ступеньку. Мама стала иконой для меня и отца за годы, когда не вышивала со мною подушки и не разбрасывала вещи по дому. И я придумываю ее неправоту. Это легче легкого, вылить злость и обиду из-за того, что она оставила меня в детстве. Мое воображение не успокаивалось: и бросила нас мама ради своего бесценного проекта, а отцу сказала, что забирают ее принудительно; и любила она только своих психопатов, и, может, сама такой была. И, вообще, кто сказал, что она права была со своими туманными идеями?

На террасе стало страшно, хоть я знал каждую зазубрину. Вокруг ничего не светилось, ведь домов рядом не было. Пахло мокрой травой, но даже любимый запах не успокаивал. Никогда не верил в бога, но всегда верил в маму. И вот я подумал ужасные вещи о ней, но стоял все еще ненаказанный. Некому наказывать, шепчет голос, будто я и сам не знаю. Некому наказывать, разжигать камин, печь бесформенные пироги, вырезать рога оленей на шкафах.

Я улегся прямо на доски. Терраса создано для задушевных разговоров в цветастых желтых креслах, а вот спать на нем то еще испытание, но заходить в дом не хотелось. Я наказывал сам себя, этими шершавыми досками, сыростью, от которой скорее всего заболею. Шли часы, и небо уже собиралось посереть, а я все не мог заснуть. Вдруг меня осенило. Мама все же была неправа, и в этот раз мысль уже не пугала. Она неправа, что только ее проект мог помочь людям. С ним было бы значительно быстрее, никто не спорит, но я мог попробовать кое-что еще.

Я знал, от чего психопаты ведут себя настолько ужасно – миндалевидная железа не дает сигнал центральной нервной системе, вот и все. Я представлял маяк, который зажигает огни кораблю, но тот их не видит и идет по курсу крушения. Отец сказал бы, что сравнение ленивое и очевидное, но ему подавай красивости. И снова диссонанс – это мама должна плести паутину слов, а не он. Когда я сказал об этом, она объяснила:

– Когда работаешь с такими сложными и непонятными вещами, как мозг, все, что остается – это простые слова.

А затем сравнила мои глаза с морем, чтобы подтвердить, видимо, тезис, и отец расхохотался:

– Ты могла бы придумать что-то не настолько банальное.

Я замахал руками, отгоняя ажурные сравнения отца, и сказал вместо мамы:

– Зачем, если море — это лучшее, что есть.

Мама засмеялась, сказала, что я даже не видел море, откуда мне знать, что это лучшее в жизни. А мне и знать не нужно было, я ведь слышал это в ее голосе. Так что с детства распространенные сравнения я не считал неуклюжими, наоборот – зачем придумывать другие, которые, возможно, будут звучать интереснее из-за новизны, но не станут такими же точными, таким же удачными. Таким же правильными.

В детстве отец повторял мне: если ты видишь, что человеку тяжело, а ты можешь помочь, подойди и помоги. Психопатам я помочь не мог, их гипоталамус нарушен, и мне никак его не исправить. Гипоталамус – одно из моих самых любимых слов, лучше даже, чем феномен и диссонанс. Я частенько называл его гиппопотамусом. Сначала и правда путая, а затем, чтобы рассмешить маму. Удавалось, к сожалению, не каждый раз: иногда она лишь вежливо улыбалась, а, бывало, рассказывала о гиппопотамах. Я эти рассказы не любил – следом шли многие-многие животные, которых она видела, а я – нет. Слушать о китах и альбатросах было совершенно невыносимо, будто мои родители когда-то жили в сказке, а я только в реальности. Однажды я рассердился и не сдержался: