Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 10

Когда я вижу Сциллу с перерезанными руками, то даже не удивляюсь – солнце светит так ярко, что должно произойти что-то ужасное. И происходит, разумеется.

Мне кажется неправдой, что я любил когда-то солнечные дни, а дождя сторонился. Но все же в это легко поверить, ведь мама ждала солнца, а каждому ливню удивлялась и с таким недоумением говорила:

– Неужели снова дождь? Сколько можно!

Зонтов она избегала. Отец все привозил их, каждый раз нового цвета, еще ярче прежнего, но маму было не подкупить. Так она и ездила без них, а потом жаловалась, что снова промокла. Так что я вполне мог поверить, что тоже не любил дожди, но отчего все изменилось, никак не вспомню.

Четвертый день Замия сидит одна в комнате. Четвертый день я чувствую себя хуже всех в этом доме и невольно задумываюсь, насколько правильна моя терапия. Не знаю, кто дальше от выздоровления: Сцилла, которая режет себе руки, или Замия, которая не только сбегает, но и делает кое-что намного хуже, если то, что говорит Астра будничным тоном, разливая по чашкам чай, – правда.

– Ты же понимаешь, что попытка Сциллы – это план Замии?

Я переставляю слова Астры, вглядываюсь в них, но смысла не нахожу. 

– Жорж, ты слишком хороший человек, но я знаю, как можно манипулировать другими. Поверь, Замия подговорила Сциллу порезать себе руки.

– Ну что ты несешь! 

– Подумай, Сцилла режет себе запястья, все заняты ее спасением, а Замия ускользает. Скажи мне, что это не было продумано.

–Ты ведь несерьезно!

– Я понимаю, что ты не хочешь верить в это, потому что видишь лучшее в людях. Но Сцилла вела себя спокойно, затем ты поселил с ней Замию, и через две недели у нас лужа крови на кухне. 

– То есть Замия способна управлять людьми? 

– Просто нужные слова в нужное время.

Ужасное предположение выглядит логичным, манипуляции – один из главных признаков социопатов. Я не могу это слушать и ухожу на террасу. Астра догоняет меня и шепчет стыдливо, будто раскаивается, что подумала о таком:

– Знаешь, если в одной тарелке лежит гнилое яблоко, остальные почернеют тоже.

– К чему ты ведешь?

– Нужно отпустить Замию.

Это уже слишком. Астра говорит вещи, хуже которых сложно придумать. Ее рука цепляется за мою, и я убираю ее мягко, чтобы она не видела моего разочарования. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, Астра говорит не то, что я слышу. 

– Не огорчай меня, а то я подумаю, что ты разучилась понимать, для чего мы здесь. Весь наш город – корзина гнилых яблок, но я не могу оставаться в стороне и не спасать людей. Как я спасал тебя. Что, если я бы отказался от тебя, а?

Я хочу пожурить Астру, припомнить все ее проступки: разбитое окно, как она ударила меня однажды тяжелым подносом, который пришлось спрятать в коробку и отнести в гараж, хотя он был маминым любимым, поэтому и моим тоже. И дом она пыталась спалить – и нас обоих в нем. Как пыталась засунуть мою голову в камин, и мне пришлось заменить его на электрический.

Вместо этого я вспоминаю первые месяцы без отца. Май, июнь проходят в тумане. В июле я разбиваю цветник на террасе: мама всегда мечтала о саде, но была так занята проектом, что на это не хватало времени. Наконец цветник появился, только я уже подрос, а мама пропала. Пройдут еще месяцы прежде, чем кусты разрастутся. Прежде, чем я встречу Астру, заберу ее домой и научу правильным вещам. А вскоре и она меня научит – как сажать цветы, ухаживать за ними, поливать. С ней цветник перестал гнить. Если бы и с «Осколком» было так просто. 

Не могу я отчитать Астру. Иногда даже правильные люди сбиваются с правильной дороги; иногда они говорят вещи, от которых приходишь в ужас. Я выхожу на террасу, сажусь в желтое кресло и достаю заметки, хотя предпочел бы разрабатывать моторику рук или – еще лучше – вспоминать, как мама радовалась канареечной обивке. Впрочем, она радовалась любому яркому цвету, лишь бы не серый, который был под запретом в доме.  

Инцидент со Сциллой становится переломным для каждой из букета. Лучше всех повела себя Такка. Даже я поначалу растерялся, а она отреагировала моментально. Я пишу «Помощь близкому» в графе «Реакция» обычной синей пастой, но как же хочется мне разукрасить слова. Я колеблюсь несколько минут, но все же не трогаю – нет такого цвета, который передал бы всю важность краткой фразы. Можно написать ее красным, большими буквами, подчеркнуть и выделить неоновым желтым, только украшательства не сделают слова весомее. 

Нимфея причитала и толку от нее было мало, но главное у нее все же проявилось – сопереживание, сочувствие. Эти «со» греют душу почти так же, как и помощь Такки. Замия воспользовалась случаем и пыталась сбежать, хотя это уже ее третий месяц здесь. Видимо, терапия не работает для нее. Видимо, я никак не могу достучаться к ней, и это удивляет – мы так хорошо общались в «Осколке». Если же слова Астры правдивы, то все еще хуже, чем я думаю.

И последняя Астра. Та, что всегда на первом месте, оказывается внизу. Она все повторяла, что запирала шкаф. Неважно, была ли ее вина в том, что Сцилла добралась к ножу, страшно лишь то, что Астра думала только о себе, о своих ошибках, о своих поступках. Я вздыхаю и пишу «Эгоизм, первое побуждение – выставить себя невиновной». Возможно, я зря выталкиваю ее из дома; возможно, она чувствует, что ей все еще нужна помощь и поэтому не уходит.