Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 11

С того кошмарного разговора на террасе проходит несколько дней. Астра забирает Соню к себе, я снова остаюсь одна, хоть и не в передержке. Я отсыпаюсь и не хочу выходить из комнаты, а Жорж все пытается вытащить меня каждый раз, когда навещает. 

– Пора, Замия, все в порядке. Ты не уговаривала Сциллу, нет в этом твоей вины, значит, обучение должно продолжаться.

Я ленюсь спрашивать подробности его грандиозного плана. Все, что я вижу с утра до вечера, а затем и во снах – Соня, которая почему-то лежит под дождем. Капли размывают ее кровь, и потеки становятся прозрачными. Приходит Жорж шесть-семь раз в день, а когда уезжает в «Осколок», то заходит Нимфея. Астра не показывается. Пятое утро – какая ирония, счастливая цифра нашего букета – оказывается воскрешающим: я выбрасываю ерунду из головы, которую нашептал тогда мне дождь. Нет моей вины в ситуации с Соней, чего я только рыдала, не могу понять. Чудесный пятый день восстанавливает прошлую версию меня – ту, которая выбивала окна и лезла на свободу, которая хватала ключи и ломала дом, чтобы выбраться из него. Мысли о побеге снова возвращаются, и в этот раз я наконец продумаю детали.

Заходит Жорж, и я соглашаюсь пойти на завтрак. Нимфея щебечет приветствие, Астра кивает, Такка молчит. Соня будто не замечает моего появления, а вот я дергаюсь и отвожу взгляд от васильковых повязок на ее запястьях. Голубой – любимый цвет Жоржа, который он отдал Соне, а я все удивлялась, почему же не Астре. Наверняка, это добавляет ему переживаний – синева Соне не помогла, не обновила и только ухудшает ее состояние. Жорж смотрит на нее и вздыхает, и Астра шепчет так громко, что слышат все:

– Ты не можешь упрекать себя. Депрессия Сциллы не твоя вина. Откуда ты знаешь, что таких наклонностей у нее не было раньше? 

Я пытаюсь встать, чтобы стукнуть кого-то из них, метнуть стакан, чтобы осколки порезали кожу, а еще лучше – задушить их цепями. Я спотыкаюсь о ногу Такки, которую она выставила намеренно. Ее я тоже не против ударить: если бы она не побоялась стать союзницей, переживая о своей репутации, если бы мы действовали вместе, появился бы шанс – их было бы всего трое. Он, Астра и Нимфея против меня, Такки и ножа. Любовь против ненависти, как участливо сказал бы Жорж. Он подходит к Соне, поправляет голубые бинты и обеспокоенно спрашивает:

– Ну что с тобой не так?

Я ору, и когда никто не поворачивается ко мне, понимаю, что крики мои лишь в голове. Скоро я не буду разделять реальность и фантазии, как Соня, у которой он спрашивает, что не так. А что так? Его благие намерения уже прожрали дырки в мозгу Сони. Хотя никакая она не Соня теперь, а снова Сцилла. Правда, это только в мифологии Сцилла была опасной, наша же режет руки по счастливым пятницам. Жорж садится рядом с ней и говорит с ободряющей улыбкой:

– Сцилла, у тебя глаза свободного человека. Мама мне всегда повторяла, что в голубых глазах плескаются волны океана, а, значит, и свободы. Взгляни вот на меня.

– У меня тоже голубые глаза, Жорж! – радуется Нимфея.

– И разве ты не свободна? Разве не счастлива? 

Нимфея сидит без цепей, но до свободы ей далеко. Жорж лжет и даже не смущается. Хотя он не стыдится кражи людей, что ему такие мелочи. Его мать была права, у него и правда в глазах волнуется чертово море, словно это означает что-то хорошее. Вода — это всегда неприятность, когда промокшее платье, а когда смытый город. Жорж чувствует себя в праве увлечь нас всех на дно. Забирает, а затем выплевывает на берег округлые камешки и стекляшки – вроде и те же, только улучшенные. Вкладывает частицы, которых никогда не было. Скоро частиц этих станет так много, что они перевесят меня настоящую.   

Мое трехглавое будущее сидит передо мной. Счастливая, свободная Нимфея, потерянная Сцилла и Жорж, который ведет нас по морскому дну. Три разных пути, и я не знаю, что из этого выбрать. Можно мне свою дорогу, Жорж?

– Мама, пожалуй, единственная, кто восхищался моими глазами. Другие люди все говорили, что я смотрю слишком пристально, и глаза мои ледяные, а я не видел в этом ничего пугающего, ведь холодная синева – это кусочек нашего настоящего города. Несколько раз, уже после апреля, когда умер отец, я даже слышал, что взгляд у меня, словно никого нет дома. Первый раз я посмеялся, затем пытался понять, что люди имеют в виду, ведь речь идет о моих же глазах, как меня там может не быть. Мама такой нелогичности даже не возмутилась бы, а просто залилась бы смехом. 

– Должно быть, ты ненавидишь апрель теперь, – говорит Такка.

Да какая разница, пусть ненавидит хоть каждый день, нам от этого не легче.

– Только один апрельский четверг, остальные дни ни в чем не виноваты, – отвечает Жорж.

– Мы тоже ни в чем не виноваты, – не сдерживаюсь я, – но ты все равно нас украл.

Астра морщится, Нимфея пугается резкости моих слов, и даже Такка выглядит недовольной.

– Не украл, а предоставил вам возможность исправиться, – повторяет Жорж в сотый раз, продолжая глупые рассказы.

Он говорит о родителях, а я своих даже не вспоминаю. Не думаю о семье, друзьях, о любимом кафе, которое открывается в шесть утра, и люди стоят уже в такую рань. Если вечер в «Осколке» не сложился, я тоже стою в длинном платье и придерживаю подол; или в сверкающем коротком, в котором отражается даже такое тусклое солнце, как наше. И два брата ещё у меня, и сестра – родители будто страдали излишней справедливостью и родили поровну девочек и мальчиков. Угораздило же родиться среди такой толпы! А потом думаю – ну и хорошо, терять четвертую часть детей не так тяжело, как целую.