Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 13

Я лежу на кровати и прокручиваю выступление Жоржа уже который час. Бенефис просто. Я перекатываю смешное слово, раскладываю его по слогам. Обычные буквы, и я не понимаю, отчего оно звучит забавно.

– Устроим тебе бенефис, – говорит кто-то в мутном воспоминании.

Я помню, что хохотала тогда, хотя бенефис обещали не мне. Кто и кому – это важно вспомнить, но сколько я не пытаюсь, ничего не получается. Я повторяю слово сотни раз про себя, а потом десяток вслух – вот-вот и вспомню, с кем я стояла и кому это сказали. Делю дурацкий «бенефис», а потом замечаю, что стучу ногой по кровати в такт каждому слогу. В противоположном углу сидит Сцилла, которую Жорж снова вернул в мою комнату, и я заставляю ногу замереть. Пристально смотрю на нее и шиплю: лучше бы тебе не шевелиться. И сама не знаю, кому говорю – ноге своей или Сцилле.

Я все же вспоминаю, что сказал это Яков, даже интонации его всплывают – такие наигранно–удивленные. Яков – шутник. По крайней мере для тех, кто с ним не работает. Все предложения своим подопечным он начинает со слов:

– Многого вовсе не надо…

И все смеялись, кроме самого подопечного. Мы знали, что после этих слов будет десяток указаний. Многого вовсе не надо, просто запиши альбом и пусть в нем будет три-четыре хита. Просто нарисуй пятнадцать картин – больше уже никто не воспримет, а меньше – стены голыми останутся. Просто отработай год без выходных, потом о тебе все равно забудут, тогда и отдохнешь. Многого вовсе не надо, просто забудь о своей свободе и прошлой жизни. Меня знобит, и я оставляю в покое Якова с его поучениями и возвращаюсь к бенефису Жоржа.

Голос мой снова осипший. Только в этот раз горло болит не от крика, а от хохота. Это так забавно, но я уже не могу смеяться после выступления Жоржа. Я до последнего держалась, и когда он стоял такой чуть смущенный, но так откровенно гордившийся своим замыслом, даже тогда я молчала. Но когда Нимфея собиралась аплодировать, тут уж никакой нормальный человек бы не сдержался. То, что я смеялась одна, лишь подтверждает, что я живу в сумасшедшем доме.

Впрочем, глупость Нимфеи греет меня, она единственная, кто удивился словам Жоржа. Быть одной из глупышек еще куда не шло, быть самой глупой – хуже некуда. Она стыдилась себя и тысяч тех, кого Жорж считал социопатами, такое мучение у нее было на лице. Излечившаяся Астра одобрительно кивала, Сцилла смотрела в окно все время, и я так хотела спросить: в нем ты видишь выход на свободу или сотни осколков? Не спросила, конечно, страшно услышать ответ. Такка не выглядела удивленной, хотя мы двадцать минут слушали бред.

Вера Жоржа восхищает. Разумеется, если бы не пугала так сильно. Он раскрыл свои мечты и надежды и ни капли не сомневался – ни в своей правильности, ни в отличном результате. Теперь, когда я обдумала его слова, то замираю от страха из-за тех десяти минут на террасе, когда говорила ему, что во мне нет никакой трещины. Я заставила его сомневаться, социопат ли я или же настоящий психопат, вот что я сделала. Может ли он меня спасти или я обречена. Отлично справилась, что тут можно сказать, еще бы с побегом так научиться. Интересно, что бы он сделал, если бы я оказалась психопатом. Запер навеки одну в комнате? Закопал бы под любимой террасой? Точно бы не выпустил из дома такую угрозу любимому городу.

От признаний Жоржа мне легчает, хотя нет ничего хорошего в том, что он видит большинство людей социопатами или психопатами. Его видение мира, взлелеянное рассказами матери, приправленное поучениями отца, сложилось наконец в картинку. Раньше я смотрела на него, как древние люди на карту мира – нарисуем океаны там, где не знаем, есть ли земля, сделаем планету плоской, а держать ее будет черепаха или слоны. Его рассказ о разработках матери стер неясные пятна на карте, и планета стала привычной, круглой, с понятными континентами и без всяких черепах. Логика Жоржа странная, но понятная. Я наконец могу не искать этих общих признаков между цветами, не сводить нас к определенному типажу, не рассматривать трещины и не принюхиваться к гнильце. Каждая из нас могла вести себя совершенно по-другому, но Жорж все равно бы нас украл, стоило ему захотеть. Я снова вспоминаю его слова, в которых раньше не находила смысла:

– Вы виноваты, но это не ваша вина.

Нет ни гнильцы, ни вины. В нашем чудесном городе вероятность того, что я социопат – восемьдесят пять процентов, психопат – четырнадцать, а оставшийся процент останется святым людям, как его родители. Я успокаиваюсь окончательно теперь, ведь Жорж не собирается нас убивать, насиловать или разбирать на части. Можно даже не торопиться с побегом. Затем в очередной раз смотрю на Сциллу и вспоминаю ее ужасный рассказ о придуманной девушке.

Я отношусь к низшему сорту людей. Сорту неправильному, виду ущербному, требующему исправления. Мысли мои неправильны, действия мои не годятся, но, к счастью, меня подобрал Жорж, чтобы наставить на путь истинный. Он говорит о сочувствии, о раскаянии. И смазывает цепи. Произносит слова поддержки и замыкает ключом кандалы. Его идеи правильны, его методы убивают. 

Так хочется обсудить идиотский замысел Жоржа, но не с кем. Сцилла молчит, и я едва дожидаюсь рассвета. Все увлекательные разговоры происходят за завтраком, обедом или ужином. Иногда ещё на занятиях. Потому что это все, что у нас есть – завтраки, обеды, ужины, занятия. За очередной овсянкой Жорж интересуется, есть ли у нас вопросы, и Такка спрашивает:

– Ты считаешь, что социопаты поддаются излечению?

Я удивляюсь. Обычно Такка не вмешивается, ползает по дну рыбой-чистильщиком – те никогда не высовываются и всегда выживают. Жорж оживляется и говорит быстро, проглатывая половину слов.