Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 14

Я оставляю цветы дома, а сам еду в «Осколок». Я не уверен, что поступил правильно, рассказав им о социопатах. Что ж, если не сложится с этим букетом, всегда можно исправить со следующим. Я приезжаю бодрый, настроенный обдумать хорошенько ситуацию с Замией: раз уж терраса мне не помогает, возможно, поможет второй дом.

– Многого вовсе не надо, просто сделай выставку лучше прошлой.

Яков стоит, окруженный своими подопечными. Говорит он это пареньку слева, а чуть в стороне я вижу второго художника, которому Такка изрисовала картины. Та выставка привлекла внимание, и мальчишка месяц ходил оглушенный овациями. Не стоит ожидать чего другого, если этим занялся Яков. Теперь же наш успешный куратор говорит о другой выставке уже следующему дарованию. Признаться, я бы и не отличил этих художников – мальчишки похожи, да и картины, наверное, тоже: яркая мазня для большего внимания. По взгляду, разумеется, сразу определишь, кто остался в прошлом. Пусть выставка была удачной, всегда нужен свежачок, повторяет Яков.

– В галерее место для четырнадцати картин, а у меня пятнадцать, – тянет новая, еще не загоревшаяся звезда.

– А кто тебя просил о пятнадцати, а?

– У меня новая подборка, как раз четырнадцать, – вмешивается ненужный художник.

Яков не называет их по имени, слишком много времени тратится на запоминание. Так и сыпет свои безличные предложения. Он отмахивается от мальчишки. Зачем ему ворошить угли, когда можно развести новый костер? И так раз за разом, парни и девушки меняются, этот новый художник скоро будет смотреть так же яростно и жалко, что и первый. Круговорот жизни на безграничной террасе «Осколка».

– Не нужна мне твоя пятнадцатая картина.

– Но она часть цикла, замыкает круг, – протестует мальчишка.

– Картин должно быть четырнадцать. Пятнадцатую можешь повесить в своей комнате, пусть замыкает там все, что ей заблагорассудится.

Яков оборачивается вокруг себя и вопрошает:

– Объясните же кто-то юному гению. Два ряда картин. Слева семь и справа семь, счастливые цифры. Послушай, у тебя два раза по счастливой семерке. Не порть ее неудачливым полотном.

Яков прав – семерка к счастью, хоть мама и повторяла, что цифры равноценны и двойка ничем не лучше восьмерки. Вот бы и у меня было семь цветов, только куда их разместить. Да еще попробуй уделить каждой внимание… Голос отца останавливает мои невнятные оправдания: хочешь собрать цельный букет – не ищи препятствия, а принимайся за дело.

Я замечаю девушку в слезах. Рядом стоят несколько мужчин, а посреди та, что смеется заразительнее всех. И да, смех этот заразительный, только его не хочется разделить. В нем я вижу заразу, которая поразила ее. Так же смеялась Замия, а до нее Сцилла, перед этим Нимфея и Астра. Ужасный, бессовестный смех, еще один признак болезни. Уверен, что она первая начала насмехаться над заплаканной девушкой. Пошутила, ничуть не беспокоясь о последствиях.

Я не помню имени, которым она называет себя сейчас, но уже мысленно раскрываю справочник на нужной странице. Как же проще становится подбирать имена. Помню, Астру я так и привез с ее прошлым именем и несколько недель не знал, как ее называть. Она стучала в окна безымянная, видимо, поэтому ее перерождение заняло столько времени.

«Канны – одно из красивейших, эффектных и длительно цветущих травянистых многолетников. Ценится за богатую листву, сильный рост, яркое цветение». Листва у нее и правда богатая: волосы спускаются ниже плеч, укутывая. «Сильный рост». Она выше меня на полголовы, хоть я и не низкий. «Яркое цветение». Волосы ее слишком светлые, а глаза карие, куда уж эффектнее? Смотреть на девушку уже гораздо приятнее, стоило подобрать ей правильное имя. И будет еще лучше, когда она наденет красное платье.

Теперь становится легче не только с именами, но и с распознаванием социопатов. Этот особый смех, эти ужимки и мимика – все дополняет портрет. Только я не тороплюсь и все равно собираю данные. Нет ничего важнее фактов, проанализированных и соединенных единственным подходящим образом.

Рядом с ней стоит очередной приезжий. В группе четко распределены роли. Он – главный, она стремится получить от него внимание, а остальные лишь оттеняют его. Он говорит с улыбкой, под которой я вижу презрение:

– Ваши европейские города так похожи. Побываешь в одном – и словно все объездил. Только этот другой. Такой нелепый, не город, а свалка: усадьбы затхлых семей, которые считают себя основателями; бесконечные районы высоток, где нечего делать, только изнывать от скуки; юг, где толком и нет ничего, ведь все его боятся, хотя смешно не использовать территорию. Забавный город, что тут скажешь.

Вроде он и хвалит: вот, я выделяю ваш город среди других, скучных и незаметных. Но это лишь снисхождение от представителя высшей расы. Вокруг все одобрительно улыбаются, и только я хочу ударить его. Хотел бы я посмотреть на их дома, всех этих приезжих, у которых города сплошные индивидуальности. Во многом он прав, разумеется, иначе слова не задевали бы так. Старые семьи хранят свои особняки и визжат о культурных достопримечательностях и истории, стоит только заикнуться о сносе. Они защищают свои дома, и я понимаю их, как никто другой. Только историю делают люди – тут я вижу насмешливый взгляд отца – а не камни. И я один из тех, кто сделает историю счастливой.

Это главное для меня, а не глупые слова очередного туриста. Я думаю о том, что терапия не помогает Замии, а, значит, мешает сделать историю счастливой. Что ж, нужно просто хорошенько обдумать другие варианты. Когда-то мне казалось, что научить цветы раскаянию – самая сложная часть, а теперь усмехаюсь давним страхам.