Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 21

Я приезжаю в «Осколок», проверяю, на месте ли персонал или кто-то все же не пришел на работу – безответственность у людей в крови. Захожу на кухню, останавливаюсь у бара, напоминаю охране не пускать Клару. И выхожу наконец поближе к небу.

Терраса пустует без Клары. Я вдыхаю, считаю до пяти и выдыхаю. Затем еще раз, снова и снова. Дышу я правильно, но все равно не помогает. Где-то внутри танцует Канна. И делает что-то гадкое, как положено асоциальной личности. Я не захожу в зал, чтобы наблюдать за ней, и причины у меня две. Во-первых, камеры все запишут. А, главное, нет того воодушевления, которое было с другими. Могу ли я ошибаться с диагнозом? И тут же отмахиваюсь от сомнений: нельзя полагаться на ощущения, когда речь идет о другом человеке. Записывай факты, рисуй диаграмму, делай выводы – вот и все, что нужно. Канна хранит секрет, который предстоит узнать. Каждая из них оберегает свои признак социопатии. Первые два разы я надеялся, что не найду никаких тайн. Все оказалось просто: если их нет, значит, я плохо ищу.

Возможно, теперь так и будет: с каждым новым цветком предвкушения будет меньше, а наблюдение, выбор нового имени, терапия – все это превратится в рутину. А, возможно, самое простое объяснение и есть верное: я хочу вернуться домой, где меня ждут. Где ждет Замия. Подумать только, мы работали над ее поведением месяцами без особых успехов, пока меня не осенило. Я тут же слышу, как коротко хмыкает мама, и в этом звуке столько скепсиса: никакое это не озарение, а кропотливая работа и стремление испробовать новые методы, даже когда ожидаешь неудачи.

В любом случае, изменения восторгают. Замия показывает бессмысленные черточки за своей кроватью, словно она пленница какая-то. Не успеваю я расстроиться, как она просит разрешения перекрасить их. Когда я слышу, какой цвет она выбирает, когда вижу счастье от правильного поступка, когда ее будущее наконец светлеет, эти моменты навсегда останутся со мной. Делюсь этим с Астрой, разумеется, а она предостерегает меня от преждевременной радости. Я кружу ее на террасе, деревянный пол скользит под ногами от недавнего дождя – все так прекрасно.

– В тебе говорит скепсис, Астра. Мама бы порадовалась.

Она улыбается в ответ, а потом говорит:

– Я хочу поехать в город на день, посмотреть, как там. И когда вернусь, мы обсудим, когда мне лучше туда вернуться.

Мне не нравится эта идея: я столько раз представлял, как Астра выйдет за ворота, с фиолетовой лентой в волосах, с правильными мыслями в голове. Выйдет, чтобы уже не вернуться. Это эгоистично, я знаю, поэтому соглашаюсь дать ей машину и уехать на день. Так ей будет лучше, а моя основная задача – закончить трансформацию и облегчить возвращение в социум. Астра уезжает на моей машине, я остаюсь с цветами. Так радостно: когда-то она лежала на заднем сидении, а теперь сидит за рулем.

Замия теперь сама перечитывает страницы своих ужасных поступков, мне даже не нужно ее уговаривать. Переживает она сильно, а я хочу сказать ей, что все в порядке, она не может корить себя за каждый проступок. Только нельзя: когда ты ведешь людей за собой, важно быть последовательным и предсказуемым.

Остальные цветы переигрывают. Сцилла привлекает к себе внимание голодовкой и молчанием, Такка – порезанной ногой. Они завидуют выздоровлению Замии, завидуют моей радости, когда я смотрю на нее. Так эгоистично с их стороны. С ними стоит попробовать тот же метод, что и с Замией: начать с записей в папке, затем перейти к видео. Я вздыхаю, потому что Сцилле практически нечего показать, я тогда еще не додумался делать ежедневные копии с камер «Осколка».

Не уверен только, что Такке этот метод поможет. Как увидеть результат, если ни ее словам, ни жестам верить нельзя? Я отгоняю картинку, где мальчик ждет у окна свою маму. Она манипулирует намного лучше Замии: прошло восемь дней с тех пор, как я раскрыл обман Такки и узнал, что ребенок придуманный, но все равно первое побуждение – поехать и помочь ему. Такка отлично плетет паутину, тут бы не задохнуться в ней.

Какая-то девушка подходит ко мне с глупым вопросом, и почему-то я путаю ее с Кларой, хоть между ними лет сорок разницы. Я отвечаю, что дела у меня отлично, и это правда – папка Канны становится все толще, а цветы радуют, кто больше, кто меньше, но все же. Она не отстает и пытается отвлечь пустыми шутками. Я отвечаю кратко, все еще надеюсь подумать о новой методике воспитания, и наконец она отворачивается к тем, кто повеселее. Далеко ей идти не нужно: рядом Яков уговаривает кого-то чересчур нарядного и недостаточно популярного:

– Послушай, чем тебе не нравится идея смертельной болезни? Твой новый альбом побьет все рекорды. Затем ты вылечишься. Врача найти несложно; вопрос только в сумме, которой мы его отблагодарим.

– Неужели ты больше ничего не можешь придумать? – возмущается парень. – И вообще, мой альбом отличный, к чему твой бестолковый пиар?

Очередная манипуляция от Якова. Ложь, на каждом шагу бессовестное отношение к людям. Масштабы пугают, и я ничего не могу с этим сделать. Я часто думаю о будущем. Отец говорил, что помочь даже одному человеку – это уже великое дело, но он бы согласился теперь со мной, что нужно что-то менять. С таким темпом, как сейчас, через пятьдесят лет я помогу сотне, не больше. Сто человек гораздо лучше, чем ни одного, но, когда ты хочешь большего и знаешь, что можешь, такие цифры не устраивают. Все, что мне нужно – придумать, как ускорить процесс. Я улыбаюсь: действительно, осталась самая малость.