Все будет хорошо, слушай (ся)

Глава 25

Я еду к соседнему дому, в котором уже больше десяти лет никто не живет, и вижу следы шин на земле. Значит, все потеряно. Я даже не удивлен.

Моя машина останавливается на чужих следах от колес, и я все же выхожу, хотя толку в этом мало. Видимо, в доме остался телефон, и Замия все же дозвонилась кому–то. Ее забрали, и скоро заберут остальных. Теперь, когда я буду думать о крахе и неизбежности, следы от непрошенных колес всегда будут всплывать первыми.

Дверь не заперта. Я не слышу ни единого звука, но все же обхожу комнаты, а затем открываю кладовку и сразу же хочу захлопнуть рассохшуюся дверь. Замия смотрит на меня, но не видит. Она связана какими-то тряпками, на лбу шишка и уже засохшая кровь. Руки ее вытянуты, будто она избавиться от них хочет, но с ними все в порядке, только покраснели слегка.

Мой мозг натренирован отмечать мельчайшие детали, чтобы потом вписать их в папку, а сам я сползаю по шершавому косяку и сквозь тонкую рубашку чувствую каждую зазубрину. Через несколько моих рваных вздохов, через несколько вечностей я понимаю, что все в порядке. Непонятно, правда, что здесь произошло, почему она связана и – худшее – почему в таком ужасе. Я не могу подобрать слов. Все, что у меня есть – сплошные крики, цветы совершенно измотали меня сегодня. Я молчу и смотрю на испачканное платье Замии, такое же чужое, как и следы колес перед дверью, смотрю на исцарапанные ноги, а выше смотреть пока не могу. Она ведь предала меня, как и все остальные. Предала и каким-то образом уже получила за это наказание.

У ног Замии лежит записка, написанная почерком, которого не должно здесь быть. Я беру измятый лист – столько всего изменилось за несколько месяцев, а ее привычка издеваться над бумагой все же неизменна. Замия даже не шевелится. Уверенные буквы, написанные Астрой, рассказывают мне многое. Я думаю, какая новость может быть хуже этой. Разве что мама оказалась бы психопаткой, а отец мог бы продавать людей на органы – вот, пожалуй, и все, что могло быть кошмарнее этих строк. Астра не только подстроила побег, но и привела Майю прямо к Замии.

Я смотрю на записку Астры, и мозг формирует следующие записи в ее папке – осознанное решение, преднамеренность причинить боль. В папку Замии добавить нужно многое, но я пока не понимаю, что именно.

– Это Майя тебя ударила?

Замия молчит. Я тоже не хочу разговаривать с той, которая так ловко обвела меня своим притворством, своими покрасками стен, своими слезами, что я поверил в ее раскаяние. Но молчание ничего не решает, и я повторяю вопрос.

– Тише, Жорж, ты мешаешь слушать капли.

– Здесь нет никаких капель, нет никакого дождя.

Я все же кричу, но Замия не шевелится. Если бы я начал избивать ее, она и тогда бы не шелохнулась. Сегодня они все как с ума сошли, и обо мне, главное, никто не думает – плохо ли мне от такого отношения, задевают ли они своими словами, побегами и предательством. Сплошной эгоизм, квинтэссенция просто. Будто не было занятий, будто не обсуждали мы чувства других людей и как вести себя не стоит. Годы моих трудов смывает очередное цунами. С таким же успехом я мог бы все это время просидеть на террасе и ничего не делать. И пользы было бы гораздо больше, я бы хоть с удовольствием наблюдал за дождем.

– Ты извинилась?

Она улыбается как-то совершенно глупо, и я повторяю:

– Ты извинилась перед Майей?

– Я поняла тебя, Жорж. Извинилась, да. А потом пыталась задушить ее.

Я подскакиваю к ней.

– Зачем, Замия?

– Разве ты не видишь? Потому что я сгнила, Жорж. Ты не слышишь запах гнили?

Мои цветы сошли с ума и теперь хотят свести меня тоже.

– Объясни нормально.

– Я извинилась, она не поверила и сказала, что оставит меня здесь. Затем посмеялась надо мной. Говорит – твоя история понравится всем в «Осколке». И я просто хотела заставить ее замолчать. Руки были словно не мои, а меня здесь вообще не было. Была лишь цель – вот бы она заткнулась.

Теперь понятно, что у нее с руками. Да все в принципе ясно, кроме главного:

– Почему ты остановилась?

– Я не знаю.

– Глупости, ты просто не хочешь думать о неприятном.

Она не отвечает, только дрожит. Бессмысленно расспрашивать ее об этом сейчас. Я замечаю флакон рядом. Неужели и его дала Астра?

– Замия, посмотри на меня. Что это за флакон?

– Он для меня, не для Майи. Она принесла его мне.

– Чтобы?

– Чтобы я выпила, разумеется. Флакон за флакон. Ей белок, мне – яд. Она не поверила в мои извинения и правильно сделала, как видишь.

– Она хотела тебя убить?

– Нет, хотела, чтобы я получила по заслугам. Выпила таблетки и больше не проснулась. Или она отвезла бы меня в больницу, если бы поверила в мое раскаяние.

Майя пришла мстить, и это не должно меня удивлять. Проступок Замии тогда, в «Осколке», озлобил ее, спустил на ступень ближе к социопатии. Я должен был присматривать за ней тоже, а не только за своими цветами. Но она не появлялась в клубе, и я решил, что у нее все в порядке, просто не хочет приходить в место с неприятными воспоминаниями.