Всё, что могло пойти не так

Глава 10. Синхронизация сердец, или Вечный Новый год

Прошёл год. Ровно год с того дня, когда я, в ушках оленёнка и с разбитым сердцем, получила букет ненавистных тюльпанов. Теперь эти ушки аккуратно лежали на голове у плюшевого лося в комнате Саши. А тюльпаны… тюльпаны я так и не полюбила. Но в прошлое воскресенье Максим привёз с рынка огромный, нелепый, совершенно немаркетинговый букет подсолнухов. «Потому что они, как ты, — сказал он, смущённо вручая его. — Поворачиваются к солнцу, даже когда пасмурно».

Мы не поженились. Мы даже не завели разговоров о свадьбе. Мы просто жили. Жили в доме, где на холодильнике множились магниты, на диване вечно лежала кошачья шерсть, а в воздухе пахло то пирогами Марьи, то припаянными микросхемами из нашей с Сашей мастерской.

Моя квартира не опустела. Мы сдавали её молодым художникам — шумной паре, которая сразу полюбила Пончиного грустного жирафа. Иногда я заезжала туда за какой-нибудь вещью и ловила себя на мысли, что это место кажется мне милым, но чужим музеем. Моя жизнь была здесь, среди сосен.

Работа тоже изменилась. Я не ушла из «Ёлок-Иголок», но теперь я брала только те проекты, которые меня вдохновляли. И часто моим личным консультантом и грубым критиком выступал Максим. «Свадьба в стиле косплей «Звёздных войн»? — хмурил он брови, просматривая смету. — А кто будет ответственен за целостность световых мечей? Надо прописать в договоре». А потом добавлял: «И возьми меня на подхват. У меня есть идея по светодиодной подсветке для Дарта Вейдера».

Алиса Викторовна не сдалась окончательно. Она изредка звонила, требуя отчётов о «социализации ребёнка». Максим обычно переводил звонок на громкую связь, мы с Сашей строили рожицы, а он невозмутимо зачитывал список: «За неделю: один поход в планетарий, два визита в гости к однокласснику, одна попытка испечь печенье, завершившаяся необходимостью профессиональной уборки кухни. Вы довольны?». После паузы он добавлял: «И пять случаев безудержного, громкого смеха. Без видимых причин». Алиса, не находя, что возразить, бурно клала трубку.

Саша… Саша расцвёл. Он не превратился в болтливого сорванца. Он остался вдумчивым, тихим мальчиком, но в его тишине появился прочный, спокойный стержень. Он уверенно нёс в школе проект своего «Робоптица 3.0», а когда какой-то задира спросил, не балует ли его богатый дядя, Саша просто ответил: «Мой дядя учит меня паять. А моя тётя учит меня смеяться над неудачами. Это лучше, чем игрушки». Об этом потом с гордостью, за ужином, рассказала Марья, которая, как выяснилось, вела тайную переписку с мамой того самого одноклассника.

И вот снова наступил канун Нового года. Тот самый, волшебный, тревожный вечер между «было» и «будет».
Мы были дома. Всей нашей странной, новой, насквозь своей семьёй.

В огромной гостиной, там, где год назад падали снегири, теперь стояла живая, пахнущая лесом ель. Мы наряжали её все вместе. Не по цветовой гамме. А как придётся. Саша вешал самодельные гирлянды из фольги и скотча, я водрузила на ветку старую корону из фольги («Это космическая станция!»), Максим с сосредоточенным видом пытался прицепить хрупкое стеклянное украшение, доставшееся от его родителей. Оно выскользнуло, и он поймал его на лету, заслужив одобрительный возглас Саши.

Марьяна, нарушая все традиции, не готовила изысканный ужин. Она пекла пельмени. Потому что Саша попросил: «Как в прошлый раз, когда тётя Вера осталась». А Пончик, растолстевший и важный, восседал на подоконнике, наблюдая за падающим снегом, будто видел в этом личном деле.

Когда ёлка засверкала (и замигала вразнобой, потому что гирлянды были от Саши), мы сели за кухонный стол. Не длинный, парадный. А наш, потертый, за которым всё и решалось. Ели пельмени, смеялись, вспоминали прошедший год.

— Помнишь, как ты упала в вазу? — спросил Саша, и в его глазах танцевали весёлые огоньки.

— Как же, — вздохнула я. — Это был мой звёздный час.

— Мой звёздный час был, когда снегирь приземлился на голову той тёте в бриллиантах, — философски заметил Максим. — В этот момент я понял, что мой перфекционизм умер. И мне… не жаль.

Потом, когда Саша, наевшись и устав, стал клевать носом, Максим отнёс его спать. Вернулся, сел рядом со мной на диван. Мы смотрели на огни ёлки, слушали, как на кухне Марьяна ворчит на Пончика, выпрашивающего пельмень.

— Я получил сегодня письмо, — тихо сказал он.

— От Алисы? — насторожилась я.

— Нет. От Артёма.

Я вздрогнула. Это имя давно не звучало в нашем доме. Максим взял с телефона, открыл письмо и протянул мне. Оно было коротким. «Вера, поздравляю с Новым годом. Видел твои фото в инстаграме. Ты выглядишь… по-другому. Счастливой. Я рад за тебя. И… я понял, что был слепым идиотом. Прости, если можешь. Тёма».

Я читала эти строки и ждала, когда в душе что-то дрогнет. Старая обида? Сожаление? Но было лишь лёгкое, почти научное любопытство. Как читаешь заметки о погоде годовой давности.

— И что? — спросил Максим. Его голос был ровным, но в нём читалось напряжение.

— И ничего, — сказала я, выключая экран. — Просто констатация факта. Я и правда счастлива. Спасибо ему за диагностику.

Максим взял мой подбородок, повернул моё лицо к себе.

— Ты уверена?

— Максим, — я положила ладонь ему на грудь, на то самое место, где год назад искала компас. — Мой компас теперь бьётся только здесь. И указывает только на «домой».