Всё, что мы не сказали

Глава 2. Тихий звонок среди детского смеха

Воздух в маленьком городке Орехово-Зуево к полудню был густым и сладким, словно переспелая ягода. Пахло нагретым асфальтом после утреннего дождя, свежескошенной травой с ближайшего стадиона и сладкой ватой из киоска у входа в парк. Этот запах был фоном, саундтреком жизни Татьяны, такой же привычной и неизменной, как расписание маршрутки до Москвы или зазубренная программа детского сада.

Татьяна шла не спеша, одной рукой катя старенький самокат семилетнего Степана, а другой крепко держа за ладонь пятилетнюю Алису. Дети были румяные, взъерошенные, немного уставшие от двухчасовой прогулки. Степан что-то увлеченно рассказывал про новый уровень в игре на телефоне, а Алиса на ходу пыталась поймать пушистый одуванчик. В голове у Татьяны сами собой строились планы: завтра — долгожданная поездка.

— Мам, а в Питере мы поплывем на кораблике? — спросила Алиса, запрокидывая голову и щурясь на солнце.

— Обязательно, рыбка, — с улыбкой ответила Татьяна, и на мгновение ей показалось, что она уже чувствует прохладный балтийский ветер и видит отблески солнца на позолоченных шпилях. — И в Эрмитаж сходим, и Петергоф посмотрим.

Они с Дмитрием выжали из бюджета всё возможное и невозможное, чтобы устроить детям эту неделю в Северной столице. Билеты на поезд куплены, гостиница забронирована, маршрут расписан по дням. Дмитрий как раз вчера официально вышел в отпуск, и с утра они уже начали потихоньку собирать чемоданы, препираясь из-за того, сколько пар носков взять Степану и поместится ли в сумку любимая подушка Алисы. Это был их маленький побег от рутины, награда за год тяжелой работы, икона семейного счастья, которую они наконец-то могли потрогать руками.

В кармане ее легкой ветровки завибрировал телефон. Татьяна, не отпуская руку дочки, достала его. Незнакомый номер. Провинциальный код. Она смахнула вызов. Скорее всего, очередной оператор связи или банк.

Но телефон зазвонил снова. Тот же номер. Настойчиво, нетерпеливо, словно набат, нарушающий идиллию.

— Алло? — лениво произнесла Татьяна, придерживая телефон плечом и подхватывая Алису, которая чуть не споткнулась о бордюр.

В трубке послышался шум, будто кто-то долго и тяжело дышал, собираясь с силами, а потом старческий, простуженный голос, пробивающийся сквозь плохую связь:

— Танюша? Ты меня слышишь? Говори громче, деточка, я плохо слышу!

Голос был до боли знакомым, но Татьяна не могла сразу сообразить, чей он. Из другого измерения, из мира, который остался за порогом ее собственной, выстроенной с таким трудом, взрослой жизни. Из мира, который она покинула прошлым летом, увозя детей обратно в город после короткого визита к бабушке Любе.

— Да, я вас слушаю. Кто это? — переспросила она, останавливаясь и делая знак Степану не отходить далеко.

— Это я, Дуся! Баба Дуся, соседка твоей бабушки Любы! По улице Советской!

В голове у Татьяны все сразу встало на свои места. Зареченск. Дом с резными наличниками и огромным палисадником, где прошло ее детство. Бабушка Люба, которая всегда пахла ванилью и душистым мылом. И Баба Дуся, вечная запевала всех дворовых посиделок, хранительница сплетен и рецептов солений. Последний раз она видела их обеих прошлым летом. Бабушка тогда казалась такой же худенькой, но бодрой, все время пыталась накормить правнуков гостинцами с огорода.

— Баба Дуся? Здравствуйте! — голос Татьяны сразу смягчился, потеплел, но в глубине души уже зашевелилась тревожная червоточина. — Как слышно? Вы где это? Как дела?

— Танюш, дела-то плохи, — голос в трубке задрожал, и у Татьяны невольно сжалось сердце. — Плохи у нас дела-то. С бабушкой твоей…

Татьяна прижала телефон к уху, пытаясь заглушить шум проезжающей мимо машины и требовательное «мам!» от Алиси.

— Что с бабушкой? — переспросила она, и в ее голосе уже зазвенела настоящая паника, сдавившая горло.

— Да совсем она слегла, родимая, — Баба Дуся всхлипнула. — Уже почти не ходит. Я к ней хожу, воду ношу, супчик варю… А она всё хуже. Вчера врач был, так тот только руками развел. Сердце, говорит, стареет… Эх, Танюша, недолго ей, видно, осталось… Всего-то и ждет, что повидается с вами, с внучатами…

Слово «недолго» прозвучало как выстрел в тишине. Оно не вязалось с планами на Питер, с купленными билетами, с запахом мороженого и детским смехом. Оно было из другого мира — мира старости, болезней и тихого угасания. Перед глазами Татьяны встало не небо Петербурга, а темная комната, заставленная геранью, и на кровати под лоскутным одеялом — маленькая, высохшая старушка. Ее бабушка. Та самая, которая прошлым летом, провожая их, долго махала им вслед с крыльца, и ее фигурка казалась такой хрупкой на фоне огромного, почти заброшенного дома.

— Танюш? Ты меня слышишь? — голос Бабы Дуси стал тише, испуганнее. — Приезжай, деточка. А то, боюсь, не успеешь… Она тебя вспоминает все…

«Не успеешь». Эти слова грубым катком прошлись по всем ее планам, размазали образы дворцов и фонтанов. Она жила всего в трех часах езды, но эти три часа всегда были заполнены чем-то более «важным» и «срочным». Она постоянно обещала себе съездить «на следующей неделе», «вот только с отпуска вернемся», «зимой на каникулах». И вот теперь этот звонок.

— Да, да, я вас слышу, — наконец выдохнула Татьяна, и ее голос сорвался. — Спасибо вам огромное, что позвонили… Я… Я перезвоню вам через пятнадцать минут, хорошо? Я детей домой доведу, и сразу перезвоню.