Всё, что мы не сказали

Глава 3. Последний акт детства

Воздух в питерском подъезде Академии театрального искусства всегда пах стариной. Не затхлостью, а именно стариной — смесью краски для декораций, старого паркета, пыльных бархатных занавесей и тысяч вдохов, выдохов, надежд и разочарований, которые навсегда впитались в эти стены. Для Насти этот запах был запахом будущего, запахом ее мечты, которая с каждым днем становилась все ближе.

Она выпорхнула из тяжелых дубовых дверей, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс прямо на гранитных ступенях. Последний экзамен по актерскому мастерству. Сдан. И не просто сдан, а блестяще. Перед комиссией, в составе которой был сам маститый режиссер, чьи спектакли шли на сцене БДТ, она отыграла отрывок из «Чайки» так, что в аудитории на несколько секунд повисла тишина, а потом раздались не просто аплодисменты, а взрыв, громовая волна одобрения. И его кивок, его оценивающий, пронзительный взгляд, остановившийся на ней на секунду дольше, чем на других. Это был не просто «зачет». Это была путевка. Признание.

Сердце ее пело, билось в такт ее легким, почти бегущим шагам. Лето раскинулось перед ней бесконечным, многообещающим полотном. Целых три месяца свободы. Не учебы, не ночных бдений над Станиславским, а счастливой жизни. Она уже строила планы: неделя в Сочи с Максимом, потом несколько дней в Москве — может, все-таки встретиться со старшими сестрами, показать им, чего она достигла, потом фестиваль в Выборге… Жизнь была прекрасна и абсолютно подконтрольна ей.

И он был тут, как и обещал. Прислонившись к чугунному фонарю напротив академии, с двумя бумажными стаканчиками кофе. Максим. Ее Максим. Худой, в потертой кожанке, с неизменной камерой «Зенит» через плечо — он учился на оператора и видел мир исключительно через объектив. Но сейчас его взгляд был прикован к ней.

— Ну, как сдала, актрисище? — он улыбнулся своей немного кривой, но такой душевной улыбкой, протягивая ей стаканчик.

— На пять! — выпалила она, заражая его своим восторгом, и, отхлебнув обжигающего кофе, поцеловала его прямо в губы, не обращая внимания на прохожих. — Они просто молчали! Потом зааплодировали! А Меркулов… ты не представляешь, Меркулов на меня смотрел!

— Ничего удивительного, — он обнял ее за плечи, и они пошли вдоль набережной канала Грибоедова. — Я бы тоже на тебя смотрел. Я всегда на тебя смотрю.

Они болтали, строили планы, смеялись. Максим рисовал словесные картины их поездки на море, а Настя вторила ему, уже чувствуя на коже соленые брызги и теплый песок. Она была абсолютно счастлива в этом своем, новом, взрослом мире, который она выстроила сама, с нуля, вопреки всему. Этот мир был ярким, шумным, творческим и очень далеким от всего, что осталось позади.

Позади остался крошечный Зареченск. Осталась смерть мамы, которая навсегда выбила почву из-под ног у девятиклассницы Насти. Остались два тяжелейших года жизни с бабушкой Любой — годы, когда боль и тоска по матери и по прежней жизни смешивались с тихой, ненавязчивой заботой старушки. Бабушка Люба не заменяла маму, нет. Она была другим человеком — тихим, немного отстраненным, живущим в своем ритме. Но она дала Насте крышу над головой, горячие обеды и ту тихую гавань, где можно было переждать самый страшный шторм.

Именно там, в бабушкином доме, Настя впервые серьезно занялась театром. Она записалась в театральный школьный кружок, и старушка, не понимая до конца этого увлечения, тем не менее, ходила на все ее выступления, сидя в первом ряду и смущенно кланяясь после аплодисментов.

Потом был переезд в Питер, поступление, новая жизнь. Она приезжала на каникулы. Обязательно. Но этой зимой… этой зимой все было иначе. Появился Максим. Его друзья, его тусовки, бессонные ночи в мансарде его друга-художника, бесконечные разговоры об искусстве. Поездка к бабушке в скучный, заснеженный Зареченск казалась немыслимым шагом назад, предательством своей новой, такой яркой жизни. Она позвонила, сказала, что завал с сессией, что не успевает. Бабушка ответила: «Ничего, деточка, учись. Я тут справлюсь». Голос ее звучал спокойно, как всегда. Настя не услышала в нем ни упрека, ни разочарования. И с легким сердцем погрузилась в водоворот своего питерского счастья.

Со старшими сестрами связь и так почти оборвалась. Они были из другого мира — мира взрослых, серьезных людей с работами, ипотеками, детьми. После маминых похорон они словно разошлись по разным углам ринга, зализывая раны поодиночке. Общение свелось к формальным открыткам на день рождения и Новый год в мессенджерах: «Поздравляю, здоровья, счастья». Все. Общего больше не было. Их жизни были параллельными прямыми, устремленными в разные стороны.

И вот сейчас, в этот идеальный день ее триумфа, когда будущее виделось безоблачным и бесконечно счастливым, ее телефон издал негромкий, но настойчивый вибрационный стон. Настя, смеясь над шуткой Максима, даже не взглянула на экран, смахнув вызов. Пусть подождет. Сейчас ее мир был здесь.

Но телефон зазвонил снова. Тот же номер. Упрямо, назойливо.

— Блин, — буркнула она, доставая его из кармана джинсов. Незнакомый номер. — Алло?

В трубке что-то шуршало, потом послышался сдавленный кашель и старческий, дрожащий от волнения голос, который она не слышала с того лета, но который узнала мгновенно.

— Настенька? Родная, это ты?

Ледяная струя пробежала по ее спине. Весь ее восторг, вся эйфория моментально испарились. Это был голос из того самого мира, который она старательно отодвигала в прошлое.

— Баба Дуся? — неуверенно произнесла она, останавливаясь. Максим вопросительно на нее посмотрел.