Всё, что мы не сказали

Глава 4. Три сестры под старой крышей

Асфальтовая лента проселочной дороги, ведущей в Зареченск, была испещрена трещинами и ухабами, которые заставляли низкую спортивную иномарку Елены крениться и вздрагивать, будто от отвращения. Она вела машину собранно, почти агрессивно, ее тонкие пальцы в мерцающих кольцах и часами с хронографом плотно сжимали кожаный руль. Каждый километр, отделявший ее от Москвы, от офиса, от ее вселенной, казался ей личной неудачей. Она мысленно прокручивала в голове рабочие задачи, на которые отвечала краткими голосовыми сообщениями, пока ловила редкие островки мобильной связи.

Воткнутый в магнитолу телефон то и дело пиликал, заставляя ее вздрагивать. Артем Сергеевич. Он писал не словами, а вопросительными знаками. «???», «Как дела?», «Связь есть?». Она отвечала сухо: «В пути. Все под контролем. Как только будет устойчивый сигнал, выйду на созвон». Она чувствовала себя собакой на растяжке, которую отпустили побегать, но тут же натянули поводок.

Зареченск встретил ее увядающей деревенской тишиной. Деревянные дома, некоторые — покосившиеся, с заколоченными окнами, другие — еще жилые, с кружевными занавесками и буйством палисадников. Дом бабушки Любы стоял на окраине, в конце улицы Советской, такой же седой и просевший под тяжестью лет, как и его хозяйка.

Елена припарковала свой блестящий «Мерседес» напротив покосившегося забора, и машина смотрелась здесь как инопланетный корабль, совершивший аварийную посадку. Шагнув на утоптанную землю двора, она на мгновение задохнулась. Не от запаха — пахло яблонями, пылью и дымком, — а от волны воспоминаний. Вот тут, под этим окном, она в двенадцать лет закапывала свой дневник с двойкой по алгебре. А здесь, на крыльце с облупившейся краской, они с сестрами летними вечерами пили молоко с пенками и слушали, как трещат в печурке дрова.

Дверь скрипнула, и на пороге возникла Баба Дуся, закутанная в клетчатый платок, хотя на улице было тепло. Ее лицо, изрезанное морщинами, словно старая карта, выражало одновременно облегчение и тревогу.

— Леночка, родная, приехала… — прошептала она, крестясь. — Я уж думала, не дождусь.

— Здравствуйте, баба Дуся, — Елена кивнула с той вежливой, но отстраненной холодностью, с которой она общалась с младшими партнерами. — Как она?

— Тихо, деточка, тихо… Только уснула. Доктор утром был, укол какой-то сделал, от боли, говорит. Так она и заснула. Не буди ее, пусть поспит.

Елена молча прошла в дом. Воздух внутри был густой, спертый, пах лекарствами, вареной картошкой и тлением — запах немощной старости. Она поставила сумку-портфель на табурет и, скинув дорогие лодочки, в одних чулках прошлась по скрипучим половицам.

Комната была такой же, как и много лет назад. Выцветшие обои с невнятным букетиком, громадная русская печь, комод с пожелтевшей салфеткой и обязательной скатертью под стеклом. Фотографии в рамках: они с сестрами в детстве, родители молодые, сама бабушка Люба — строгая, с высоко забранными волосами.

«Контроль, — сказала себе Елена. — Нужен контроль». Она вышла на улицу, к машине, и распахнула багажник. Оттуда она извлекла несколько тяжелых пакетов из московского эко-маркета. Сыр бри, лосось слабой соли, дорогие фермерские йогурты, фрукты — манго, маракуйя, виноград без косточек. Еда, которую бабушка в жизни не ела и сейчас уж точно не сможет.

С холодной, деловой эффективностью она перенесла пакеты на кухню и принялась разгружать холодильник — старенький «ЗИЛ», который работал с гулом взлетающего самолета. Она выбросила в ведро несколько тарелок с заветренной едой, банку с непонятным вареньем, пустую пачку масла. Протерла полки влажной салфеткой из своей дорожной косметички и аккуратно расставила свои диетические яства. Действие успокаивало. Оно было понятным, логичным, осязаемым. В отличие от всего, что творилось у нее в душе.

Закончив, она обошла дом. Рука сама потянулась погладить косяк двери в свою бывшую комнату, где остались следы от вбитых когда-то гвоздей, на которых висели ее постеры. Она заглянула в комнату бабушки. В полумраке, под огромным лоскутным одеялом, угадывалась маленькая, почти невесомая фигурка. Раздавалось тихое, прерывистое, хриплое дыхание. Елена замерла на пороге, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это была не та бабушка, которая могла часами месить тесто или колоть щепки для растопки. Это был тень, тихо доживающая свои дни.

В этот момент снаружи послышался шум мотора — не такой мощный, как у ее машины, а более скрипучий, стартерный. Затем хлопок дверцы. Елена нахмурилась и вышла на крыльцо.

На дороге, поднимая облако пыли, стояло такси. Из него вышла Татьяна. Она выглядела уставшей, помятой. Сумка через плечо. Ее взгляд скользнул по «Мерседесу», по Елене в идеальном костюме, и в ее глазах мелькнуло что-то тяжелое, неприязненное.

Следом, с противоположной стороны, из облака пыли, поднятого машиной, возникла Настя. Она шла от остановки автобуса, таща за собой яркий рюкзак, набитый под завязку. Ее огненно-рыжие волосы, выкрашенные в ядовито-малиновый оттенок, пылали на солнце, как сигнальный костер. На лице — огромные темные очки, хотя солнце уже клонилось к закату.

Три сестры замерли, созерцая друг друга через пыльную завесу двора. Пять лет. Целая вечность. Они изменились, повзрослели, обросли своими панцирями, семьями, проблемами. И сейчас они стояли друг напротив друга не как родные люди, а как чужие, неловкие знакомые, встретившиеся на неприятном мероприятии.

Елена нарушила тишину первой. Ее голос прозвучал ровно, деловито, без эмоций.