Всё, что мы не сказали

Глава 5. Птички слетелись

Первой проснулась Настя. Не от резкого звука или яркого света — за плотными шторами еще царил предрассветный сизый полумрак, — а от чего-то иного. От зова, тонкого, как паутинка, едва различимого, но настойчивого, пробивающегося сквозь сон. Он вплетался в сновидения, сначала как их часть, а потом все настойчивее, реальнее.

— Дуся… — донеслось из-за стены. Голос был слабым, хриплым, высохшим, как осенний лист, но абсолютно узнаваемым. — Дуся… испить…

Настя замерла с закрытыми глазами, слушая. Сердце заколотилось где-то в горле. Это не сон. Она резко села на диване, сбрасывая с себя одеяло. Не думая, не осознавая, она сорвалась с постели и, как ошпаренная, побежала к сестрам.

— Проснулась! — ее шепот прозвучал оглушительно в тишине спящего дома. Она подбежала к кровати Елены, грубо тряхнула ее за плечо. — Лена! Бабушка зовет! Она проснулась!

Елена открыла глаза мгновенно, ее взгляд был ясным и собранным, будто она и не спала. Сработал внутренний будильник руководителя, всегда готового к кризису. Она не задавала вопросов, не выражала недовольства. Она просто встала, на ходу накидывая шелковый халат.

Настя уже металась у кровати Татьяны.

— Таня, вставай! Быстро!

Татьяна проснулась тяжело, с стоном, из глубины глубокого, тяжелого сна. Она мгновение смотрела на Настю ничего не понимающими глазами, но, увидев ее перекошенное от волнения лицо и уже стоящую на ногах Елену, тоже резко вскочила.

Три сестры, не сговариваясь, бросились к узкой двери в бабушкину комнату. Елена шла первой, собранная и стремительная, Настя — за ней, почти наступая на пятки, дрожащая, как осиновый лист, Татьяна — сзади, крестясь и что-то беззвучно шепча.

Елена распахнула дверь.

Комната была погружена в полумрак. Воздух был густой, спертый, пахнущий лекарствами и немощью. И в центре этого мрака, на большой кровати, под грудой одеял и подушек, лежала бабушка. Глаза ее были открыты. Влажные, ясные, смотрящие с тихим, слабым удивлением на вошедших. Они блестели в темноте, как две крошечные звездочки.

— Бабуль… — выдохнула Настя, замирая на пороге.

Бабушка медленно, с трудом повернула голову на подушке. Взгляд ее, блуждающий и несфокусированный, скользнул по трем фигурам в дверном проеме. Сначала на Елену — высокую, строгую, в дорогом халате. Потом на Татьяну — растерянную, с растрепанными волосами, в простой ночной рубашке. Потом на Настю — бледную, с огромными испуганными глазами.

И вдруг в этих старческих, потухших глазах что-то вспыхнуло. Сначала недоверие, потом слабый проблеск узнавания, а затем — такой яркий, такой безудержный и чистый восторг, что у всех троих сестер перехватило дыхание. Слезы, медленные и тяжелые, покатились по ее впалым щекам.

— Девочки мои… — прошептала она, и ее голос, еще тихий и хриплый, зазвучал сильнее, обретая плоть и кровь. — Родненькие… Это вы? Или мне опять… привиделось?

— Это мы, бабуля, это мы, — первой пришла в себя Елена. Она сделала шаг вперед, ее обычно холодный голос дрогнул, в нем послышались несвойственные ей нотки нежности. Она села на край кровати, осторожно, боясь повредить хрупкое тело, и взяла бабушкину руку — легкую, костлявую, с проступающими синими прожилками. — Мы приехали. Все.

— Все… — повторила бабушка, и ее взгляд снова перебегал с одной на другую, будто боясь упустить хоть мгновение. — Леночка… Танюшка… Настенька… Все мои птички… собрались.

Настя, не в силах сдержаться, бросилась к кровати с другой стороны и, опустившись на колени, прижалась щекой к бабушкиной руке.

— Бабуль, мы тут, мы с тобой, — зашептала она, заливаясь слезами.

Татьяна, всхлипывая, обняла бабушку за плечи, осторожно прижалась к ее иссохшей щеке.

— Мы дома, бабушка. Дома.

Бабушка плакала тихо, беззвучно, лишь ее плечи слегка вздрагивали. Она пыталась поднять руки, обнять их всех сразу, но сил не хватало. Она просто сжимала их руки своими слабыми пальцами, гладила ладонью Настины волосы, смотрела на них, не отрываясь, словно боялась, что они вот-вот растворятся в утреннем сумраке.

— Шторы… — вдруг выдохнула Настя, поднимаясь. — Надо открыть! Пусть солнышко посмотрит на нас!

Она подбежала к окну, с силой дернула их. Плотная, пыльная ткань с скрипом поползла в стороны, и в комнату ворвался поток слепящего утреннего света. Он залил все вокруг, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки, ложась золотыми бликами на морщинистое лицо бабушки, на мокрые от слез лица сестер. Мрак отступил, и вместе с ним, казалось, отступила и сама смерть, притаившаяся здесь еще вчера.

Они сидели вокруг ее кровати, на краешках, тесным кругом, не отпуская ее рук. Молчали. Не было нужды в словах. Все было сказано в этом прикосновении, в этих взглядах, в этих общих слезах. Пять лет разлуки, обид, непонимания — все это растворилось в лучах утреннего солнца, в тихом прерывистом дыхании их бабушки.

— Я… чайку бы, — тихо прошептала бабушка, и это прозвучало как самое настоящее чудо. Желание жить. Простое, бытовое, человеческое.

— Сейчас, бабуль, сейчас! — встрепенулась Татьяна, первая, спускаясь с небес на землю. Ее хозяйственная натура тут же проснулась. — Я сейчас все приготовлю! Самый лучший завтрак!

Она бросилась на кухню, и вскоре оттуда послышался привычный утренний шум: звон посуды, щелчок включенной газовой плиты, запах свежего чая.