Всё, что мы не сказали

Глава 10. Блинчики и генеральная уборка

Утро началось с оглушительного, пронзительного крика соседского петуха. Он трубил так, будто возвещал не просто рассвет, а конец света. Первый крик пробил тонкий сон Татьяны, как игла. Второй заставил ее вздрогнуть и сесть на кровати.

В комнате было прохладно и полутемно. Солнце только-только поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Татьяна, не совсем еще проснувшись, на цыпочках подбежала к открытому окну, в которое уже вливался влажный, пьянящий запах утренней свежести и полыни.

— Ах ты, проклятый… — прошипела она в сторону невидимого певца. — Если разбудишь детей, я тебя самого в суп пущу, честное слово!

За ее спиной на кровати повернулась Елена, накрываясь одеялом с головой.

— М-м-м… Сколько времени? — ее голос был хриплым от сна.

Татьяна, не отрываясь от окна, мрачно буркнула:

— Без четверти шесть… петух. Спи, сейчас закрою, его не слышно будет.

Она захлопнула раму, и в комнате действительно стало тише, хотя победный клич теперь доносился приглушенно, словно из другого измерения. Татьяна залезла под одеяло, надеясь урвать еще хоть полчаса сна. Но тщетно. Деревенское утро, раз начавшись, уже не отпускало. В голову лезли мысли о детях, о предстоящем дне, о том, что нужно приготовить на завтрак.

Вздохнув, она снова выбралась из-под одеяла, стараясь не шуметь. На стуле висела ее одежда — простые джинсы и футболка. Она быстро натянула их на себя и, бросив взгляд на спящих детей, бесшумно выскользнула из комнаты.

В кухне было тихо и пусто. Стрелка на старых бабушкиных часах-ходиках показывала половину седьмого. Идеальное время, чтобы испечь блинчики. Дети проснутся — а уже горячее будет на столе.

Она уже собралась было приняться за стряпню, как вдруг вспомнила. В это время ее муж, Дмитрий, обычно как раз ехал на работу. Небольшое окно для звонка.

Татьяна накинула на плечи легкую кофту и вышла на крыльцо. Воздух был чистым, холодящим, таким, что перехватывало дыхание. Она села на верхнюю ступеньку, поджав под себя ноги, и набрала его номер по видеосвязи.

Он снял почти сразу, уже за рулем. Лицо его было сосредоточенным.

— Привет, — сказал он, бросая быстрый взгляд в камеру.

— Привет. Как ты? — Татьяна прищурилась от солнца, глядя на маленькое изображение мужа в телефоне.

— Нормально. Пробка уже начинается. А у вас там что? Еще ночь? Темно.

— Нет, уже рассвет, — она повернула камеру, показывая ему освещенный солнцем двор, старый забор, кусты сирени. — Петух меня разбудил. Дети еще спят.

Они поговорили несколько минут. Разговор был коротким, немного тягучим. Татьяна говорила, что скучает, он отвечал, что тоже. Спросил про детей, про бабушку, выслушал короткие ответы. Было видно, что он целиком в своей дорожной рутине, в предстоящем рабочем дне, а она — здесь, в другом, медленном и пахнущем травой мире.

— Ладно, я тогда поехал, — прервал он паузу. — Позвони потом.

— Хорошо. Целую.

Связь прервалась. Татьяна еще минутку посидела на ступеньках, глядя на экран, а потом поднялась и вышла на улицу, за калитку. Окинула взглядом просыпающийся мир.

Деревня оживала. Где-то вдали, за огородами, послышался неторопливый перезвон колокольчиков и чьи-то окрики. Это пастух собирал стадо, чтобы гнать его на дальнее пастбище. Из-за калитки соседнего дома вышла тетя Маша, их соседка, с ведром в руке. Увидев Татьяну, она широко улыбнулась.

— Опа-на! Ранняя пташка! Чего это ты, Танюш?

— Да петух ваш разбудил, негодник, — улыбнулась ей Татьяна. — Решила блинчиков напечь, молочка бы раздобыть. У вас случайно лишней баночки не найдется?

— Да сколько угодно, родная! — тетя Маша махнула рукой. — Буренку только что подоила, парное стоит, еще теплое. Иди бери, в сенях, у крыльца, стоит в ведерке, накрытое.

— Спасибо вам огромное! — Татьяна встала, отряхнув джинсы.

— Да пустяки! — крикнула ей вслед соседка. — А на Петьку не обижайся, он у нас будильник исправный, мы уж привыкли, не замечаем даже!

Татьяна, смеясь, прошла через калитку к соседскому двору. В сенях, в тени, действительно стояло алюминиевое ведерко, прикрытое чистой тряпицей. Она откинула ее — из ведерка пахнуло густым, сладковатым паром свежего молока. Она зачерпнула литровую банку, стоявшую тут же, и, поблагодарив мысленно тетю Машу, пошла обратно.

Трава была еще влажной от росы, и на ботинках оставались темные следы. Она шла и думала о том, как странно устроена жизнь. В городе она бы в это время лихорадочно собирала детей в сад и школу, сама готовилась на работу, а здесь она несла в руках банку парного молока, чтобы печь блинчики, и с ней говорили о петухе, как о члене семьи.

Войдя в дом, она поставила молоко на стол. Из зала доносилось ровное дыхание спящих. Было тихо, уютно и как-то очень правильно. Она достала миску, муку, яйца. Скоро дом наполнится ароматом, который разбудит всех — и детей, и сестер, и, может быть, даже бабушку. И это будет хорошее, правильное утро. Несмотря на петухов, на расстояния и на все невысказанные слова.

Аромат жареных блинов, густой и сладковатый, словно золотистое облако, заполнил сначала кухню, а потом медленно пополз по всему дому. Он просачивался в щели, обволакивал спящих, нежно будил их, обещая что-то очень хорошее.