Всё, что мы не сказали

Глава 12. Альбом с секретами (Часть2)

Бабушка с той же неспешной, почти ритуальной бережностью перевернула еще одну страницу альбома. И сестры ахнули хором.

Перед ними лежала не маленькая, потрепанная фотокарточка, а большой, чуть пожелтевший по краям снимок, наклеенный на плотный картон. Групповой портрет.

На нем была запечатлена молодежь, человек двадцать, стоящая на фоне знакомого бревенчатого дома — их собственного родового гнезда. Все были нарядно и немного по-деревенски просто одеты: мужчины в светлых рубашках, некоторые даже при галстуках, женщины в скромных, но чистых платьях с пышными юбками. Все смеялись, кто-то обнимал соседа за плечи, кто-то поднимал вверх стакан.

И в центре этого веселья, чуть впереди всех, стояли Они.

Молодая Люба. Не худая девчонка в горошек, а уже почти женщина, но с тем же ясным, лучистым взглядом. На ней было простое белое платье до колен, с маленькими пуговками до горла и кружевным воротничком. В руках она сжимала скромный букетик — опять же, из полевых цветов, среди которых угадывались и стебельки того самого цикория. На голове — фата, не длинная и пышная, а короткая, из легкой сетки, закрепленная скромным венком из тех же цветов. Она смотрела не в объектив, а на своего супруга, и во взгляде ее читалось безмерное, абсолютное счастье, смешанное с легким смущением.

А рядом, выпрямившись в струну, с гордо поднятой головой, стоял Иван. Его могучее телосложение даже в мешковатом пиджаке, явно сшитом на вырост, выдавало в нем крепкого хозяина. Рубашка была ослепительно белой, волосы тщательно зализаны. Но вся его суровая, решительная поза разбивалась о взгляд. Он смотрел на свою молодую жену с таким обожанием, с такой нежностью и неподдельной гордостью, что это было видно даже сквозь плохое качество старой фотографии. Он не улыбался во весь рот, он скорее сиял изнутри, и его рука крепко, по-хозяйски, лежала на руке Любы.

— Боже мой, — прошептала Татьяна, прижимая ладонь к груди. — Какие же вы красивые…

— Ничего себе, дед! — восхищенно протянула Настя. — Настоящий богатырь! А платье, бабуль, какое милое! Вы его сами шили?

Бабушка кивнула, ее пальцы с нежностью провели по изображению ее самой и ее Ивана.

— Сама. Мать помогла. Из маркизета. А фату соседка одолжила, у нее дочка за полгода до этого замуж вышла. — Она замолчала, вглядываясь в лица на фотографии. — А это… это уже после ЗАГСа. В то время пышных-то свадеб не было, скромно все. Расписались в сельсовете, секретарь наша, Тоня, была свидетельницей. А потом тут, во дворе, столы накрыли. Родители мои, его родители, ну и молодежь, конечно, вся наша.

Она ткнула пальцем в лица на заднем плане.

— Вон, смотрите, баба Дуся, молодая еще, смеется. А это брат Ивана, Миша, он на гармошке играл. А это… — ее голос дрогнул, — это мои родители. Ваши прадедушка с прабабушкой.

Сестры впились в изображение, стараясь разглядеть черты давно ушедших родственников. Елена молча изучала фотографию, ее взгляд скользнул с сияющего лица бабушки на гордое лицо деда.

— А что на столе-то было? — спросила практичная Татьяна, всегда погруженная в быт. — Чем угощали?

Бабушка оживилась.

— А чего только не было! Холодец свой, куры жареные, картошка вареная с укропом, селедка с лучком, соленья-варенья свои… Гости кто что принес — кто яиц, кто сала кусок, кто молока кринку. А напиток… — она хитро улыбнулась, — ну, самогонка, конечно. Деревенская. Крепкая. Но мы-то с Иваном почти и не пили. В голове и так шумело от счастья.

— А торт был? — не удержалась Настя.

— Какой торт, Настенька, — рассмеялась бабушка. — Пироги были! С капустой, с яблоками, с яйцом и луком. Мама моя столько напекла, что потом неделю ели. А вместо торта — большой, румяный каравай. Его мне свекровь, мать Ивана, на расшитом полотенце подносила. «Будьте счастливы, живите богато, в любви и согласии». Вот такие слова говорила.

Она снова замолчала, и ее взгляд стал отсутствующим, она снова была там, в том шумном, пахнущем пирогами и свежей летней листвой дворе.

— А потом… а потом Миша на гармошке заиграл, и пошла пляска! — ее глаза заискрились. — Иван меня при всех на руки поднял и три раза крутанул! Я визжала, фата слетела, все хохочут… А потом мы плясали. Он такой неуклюжий, медведь косолапый, а старался изо всех сил, чтоб мне угодить. А я… я парила над землей. Казалось, весь мир для нас двоих и больше ничего не нужно.

Она вздохнула, полный счастья и светлой грусти.

— Пели потом песни. Все вместе. Пели до самого утра, пока первые петухи не пропели. А мы с Иваном сидели рядышком, рука в руке, и просто смотрели друг на друга. И все. Больше мне ничего и не было нужно.

В комнате стояла тишина. Сестры могли почти слышать отзвуки той далекой гармошки, чувствовать запах горящих свечей и пирогов, видеть, как кружатся в танце молодые Люба и Иван.

Этот простой, лишенный роскоши снимок говорил о любви и счастье больше, чем любая современная шикарная свадебная фотосессия. В этих простых лицах, в этих прямых позах, в этом совместном взгляде, устремленном в будущее, была такая сила и такая правда, что заставляла сердце сжиматься.

Настя утирала слезу, не стесняясь.

— Какая же это красивая история… Просто и честно.

Татьяна обняла бабушку крепче.