Всё, что выше крыш

Глава 5 про курицу и семейные традиции

Может, наша семья и была, так сказать, эээ… кривосконструированной, но традиции в ней соблюдались как у английских монархов. Что бы ни происходило — кто бы кого ни назвал мразью, ни ударил по лицу, ни задыхался в панической атаке или не рвал на себе волосы от безысходности — будь добр, вечером садись за стол с остальными. Можешь уткнуться в тарелку, собирать слёзы в ложке, но не прийти на общий ужин считалось верхом бунта. И обязательно надо съесть хотя бы половину. А если спросят: «Ну как оно?» — отвечать: «Вкусно». Правила, доведённые до автоматизма.

Сегодня было: ура — пюре, и, о нет — курица. Курица, которую я ненавидела всеми фибрами души. Отвратительное, жилистое, вонючее существо, потомок динозавров, не вызывающий ничего, кроме отвращения.

Пока я ковырялась в коже и костях, за столом не происходило никаких разговоров, но в воздухе висели тяжёлые металлы обиды и подавленной злости. Их, как я догадывалась, источали все участники процесса.

— Как дела на работе? — голос был адресован отцу и будто физически обходил мою сгорбленную фигуру.

— Нормально, — он как всегда был лаконичен. Понимал, что тут недавно что-то рвануло, но лезть в это не хотел. — А это что у тебя на лбу? — вдруг обратился ко мне.

Я с куриной ножкой в руке смотрю на неё. Наверное, выгляжу растерянной. Внутри меня клубятся страх, жалость, гнев и бог знает что ещё. Она тоже на секунду теряется. Но быстро включает режим «нападение — лучшая защита».

— Чего опять морда недовольная? Опять тебя что-то не устраивает?

Меня накрывает волна гнева. Мало того, что надо соблюдать её идиотские правила, терпеть пощёчины и оскорбления за малейший проступок, так ещё и делать вид, что всё отлично, порхая с блаженным выражением лица. Я не могу. Я не он. Мне больно. Мне обидно. Во мне что-то взрывается и начинают течь слёзы.

— Я тебе сколько раз говорил — слово мамы — закон, — добавляет он своим тупым, генеральским тоном.

Одна на всем белом свете. Я больше не выдерживаю. Терять нечего. Я швыряю вонючую куриную ногу обратно в тарелку. Хочу высказать целую тираду из такого количества частиц и междометий что это бы заняло не одну тетрадь, но вылетает только:

— Ну и сам соблюдай эти тупые законы.

И я встаю из-за стола раньше, чем их ошарашенные глаза и уши успевают поверить в происходящее. Очень долго я держалась, отшучивалась, делала вид, что всё нормально. Но теперь меня несут ноги. Я лечу по квартире, влетаю в прихожую, хватаю первую попавшуюся куртку, напяливаю сланцы — те, в которых бегают в ларёк — и под крики «Подожди!», «Стой!», «Куда ты бежишь?!» вылетаю из дома.