Всё нереальное – просто

Глава 4

Месяц спустя

Собственно, что такое деньги? Гадость, самая что ни на есть всамделишняя гадость. Ведь деньги что? Правильно, лишают разума и совести. Сна, покоя... Что может ради денег сделать человек? Да всё! А ради больших денег? Да вообще всё! Например, довести оборотня до белого каления и вставшей на загривке дыбом шерсти. Ну ладно, допустим, шерсть я додумала, но Миша сейчас кого-нибудь укусит.

– ...а наши витрины освещаются по определённой технологии: вокруг лампы собраны в розетку пять зеркал, которые...

Столы у нас неспроста такие мощные, – новый бы сломался с первого же такого хлопка. 

Толстенький мужичок прижал к груди свой кожаный портфель и втянул голову в плечи. Плеш блестела – хоть смотрись; маленькие глазки то и дело косили в сторону коробки с ювилирщиной, которую Цербером охраняла Алёна.

– Да хоть свечки ставь в свои витрины, я сказал – нет! – прогрохотал Миша, прожигая взглядом Антона Абрамовича, как представился тостяк.

Не, ну честно, я бы на его месте испарилась. И тем лучше, чем скорее. Хотя, там такая погода...

В подтверждение моих мыслей, дверь распахнулась, ветер обсыпал снегом толстячка, а на фоне вьюги появилась, вышагнув из бурана, заснеженная фигура.

Фигура стянула шапку и стала обивать её о колено, снег летел во все стороны, рыжие мокрые волосы занавесили лицо. 

Вот он, трепло. 

Я кинулась к Сане и запричитала:

– Ах, солнышко, замёрз! Ну куда же ты в такую пургу пошёл? Зай, я же говорила – сиди дома, лечись... 

У рыжего явно трёхэтажный в горле застрял, а я тем веременем расстегнула его куртку и встряхнула её прямо перед носом Антона Абрамовича. Нефиг врать!

Саня явно сформулировал мысль и уже открыл рот, но я развернулась и нащупала под его свитером брючный ремень.

– Портки спущу, супруг мой! – прошипела я ему в ухо и принялась оттряхивать Санины плечи от уже растаявших снежинок. – А тут тебя клиент дожидается, твоим бизнесом интересуется, ты же поговоришь с ним, да, дорогой? – Я сделала страшные глаза напоследок и шмыгнула за Мишину спину.

Алёна – наш бравый солдат на страже казёного имущества – кашлянула в кулак и вытянулась в струнку. Ещё пара визитов подобного рода и я уйду на большую сцену. Вот дёрнул же Санька чёрт ляпнуть, что...

– Дорогая! – Вспомнил, гад. И лыбится. – Я же говорил тебе, и не раз, что наше дело, – рыжий подошёл ко мне, ласково приобнял за плечи и нежно взял мои пальцы в свои, – солнышко, останется с нами и перейдёт по наследству нашим детям. – Он улыбнулся и развернулся к толстяку: – А в партнёрах мы не нуждаемся. 

Миша оскалился, хлопнул ладонями по коленям, от чего толстый вздрогнул, и поднялся. 

– Что ж, вот и всё, гость дорогой, – он развёл руками так, будто собирался поймать пятящегося к двери Антона Абрамовича в охапку. – Пора бы и честь знать!

Толстяк кивнул и вылетел в метель, не попрощавшись.

Улыбку с моего лица будто мокрой тряпкой стёрли. Саня охнул, получив тычок под дых, а я ещё и по шее добавила.

– С-с-супруг мой!!! – звеняще начала я, надвигаясь на парня. – Я тебя кастрирую без наркоза, дор-р-рогой! Я тебе язык узлом завяжу! Я тебе выдерну твой рыжий хвост и засуну в...

– Маша! 

Ах, Мишенька, жалко стало подчинённого?! Да я его...

– А ты! – повернулась я на источник звука. – Ты что, не мог его сразу выпроводить?! 

Дайте мне мой любимый кирпич, буду проводить  исправительные курсы!

– Сержант Гончарова, соблюдайте субординацию! – рявкнул Миша уже явно от отчайния, не учтя, что армейские рефлексы вырабатываются в ином месте, нежели накуренные питерские рок-клубы.

– Субординация?! А не взяли! Плоскостопие у меня! 

Я поставила ногу на пятку, демонстрируя начальству протектор любимых ортопедов.

– Стервоза! – с надрывом восклицают оскорблённые видом тридцать восьмого размера лапки органы власти.

Я рассмеялась ему в лицо.

Михаил явно хотел что-то добавить, даже рот открыл, но перепалка была остановлена Алёной – на стол, разделявший нас, красноречиво шмякнулся памятный томик «Самооборона».

Кстати, почитывала я его тут на досуге, и сделала вывод, что самым полезным будет таскать книжицу с собой и использовать вместо монтировки, то бишь – замахнувшись пикладывать к затылку или другим нежным частям обидчика. В самом тексте больше половины – поднимающие боевой дух изречения, в основном направленные на женщин. Короче, бейте в пах, не ошибётесь. 

На Мишу, видно, от справочника повеяло феминизмом, что он там быстро ретировался в свою любимую кухню. Ложечкой. Звенеть.

Я недобро сощурила глаза ему вслед. Иди-иди, соколик, не поскользнись... Аннушка уже пролила масло.

Трах! Нет, не так... ТРАХ! 

От грохота «Дурдом старины» содрогнулся, выплюнув откуда-то из своих недр озабоченного Ивашку-простоквашку пока ещё туманной консистенции. Услышав стоны начальства, призрак мгновенно загустел и уже вполне слышимо затопал вниз по лестнице, соскочив с предпоследней ступеньки.

Я заглянула посмотреть. В целом, всё было в порядке, ни луж крови, ни выбитых глаз – всё на месте. 

Только постановающий начальник, цедящий ругательства сквозь зубы, и маслянисто поблёскивающая полоса на линолиуме – от такого же маслянного пятна до мокрого Мишиного носка.

С верху прицокала с резвостью молодой кобылки сама Аннушка – свет наш, Алёна.

Размахивая мокрой тряпкой, она чудом перескочила пятно и бухнулась на колени рядом с начальством, и от избытка чувств (особенно чувства вины) шмякнула ему на лоб прокисшую тряпку.

Явился Саня, вытаращил глаза и всплеснул руками. Делая шаг, ногу он поставил неудачно – прямо на пятно и, вскрикнув, упал в мои объятья.

Я приподняла бровь и прокомментировала:

– Ах, водевиль, водевиль...

Приподнявший было голову Миша с мученическим мычанием уронил её обратно на кухонный линолеум.