Всё нереальное – просто

Глава 4.2

Тихий летний вечер, лёгкий веиерок перебирает волосы, звёзды весело подмигивают... Бренчит гитара. Трещит костёр, поют сверчки, шелестит лес. 

Ещё немного... Вот так, расфокусировать взгляд, прервать поток мыслей... Смелее, отогнать, словно комаров; больше пустоты...

– Медитируешь? – прерывает мою попытку раствориться в вечности бестактный и откровенно глупый вопрос.

Сам же прекрасно знает, что...

– Да, – отвечаю я, не открывая глаз. 

Так, тише. Умиротворение и покой. Спину прямо, выше, к звёздам...

– Ты б ещё дианетикой* занялась! – фыркает Он и садится рядом по-турецки. 

– Фи! Скажи ещё в монастырь уйти!– Я передёргиваю плечами, понимая, что провидение мне уже не светит, а потому стоит просто расслабится и насладиться беседой с насущным и бытовым. 

Бытовое прихлопывает комара и шмыгает носом.

– Мань, – окликает Он и придвигается ближе, – а сложно оно всё?

– Сложно, – подтверждаю я и поднимаюсь, оттряхивая ноги. – Пойдём.

Я беззастенчиво хватаю Его за запястье и веду к костру. Вижу Васю, прикарнувшего на плече у Жеки и с хитрой ухмылкой указываю на них Ему.

– То была медитация, а это...

***

...тантрический секс. Отымели нас всех морально по полной.

Недавно, получив расчёт, я наконец съехала от... от этой нехорошей женщины. 

В воспитании моём главную роль сыграла улица, привив мне совсем не девичью простоту и манеры. Тряпки, хвостики, заколки, чемоданы с косметикой – это совсем не про меня. Густая смоляная чёлка, выравниваемая перед зеркалом портняжными ножницами, толстые длинные косы, которые я не стригу вообще; свитер, джинсы, гады* и тяжёлая кожанка сверху – вот и вся я. И восхитительно-острый прямой нос, – со слов Сани.

Так вот, улица и «...новая музыка, новая...», как пела Агузарова. Вернее, снова Саня, он на Агузарову и сослался. Шурик у нас вообще очень музыкальный – битлы со своей авангардной подводной лодкой у меня уже в печёнках сидят. 

Врубит на своём ноуте погромче и... Вредитель, одним словом. 

Так к чему я это всё? А к тому, что ни отец, ни бабушка, а тем более мать в формировании моего характера и мироощущения роли не играют. И почему мне тогда так стыдно за ЭТО?!

– Михаил. – ровный голос, но, как по мне, для её образа высоковат. Сухопарая, высокая, с острым подбородком и тонкими губами, светлые с сединой волосы уложены в строгую высокую причёску. Она как директрисса какой-нибудь тюрьмы для блогородных девиц, где учат варить варенье с правильного цвета пенкой, вышивать что-нибудь по размером схожее с театральным занавесом, завывать под пианино и главное – не перечить, никому и никогда, особенно мужу. Послушная кукла, для статуса и наследников. И вот теперь это воплощение чопорности явно сожалеет, что подобную игрушку не вышло сделать из меня.

И я точно знаю, Миша, каким бы он не был, на такую куклу не тянет. 

– Скажите мне, что это? – вскинула нарисованную бровь эта... бабушка. – Почему в приёмной царит беспорядок, а товар свален в коробки без должного ухода? Зачем я вас вообще здесь держу? 

Распекали нас уже с полчаса. Да, начальница. Её квартира, к слову, полностью соответствовала хозяйке. Дуло отовсюду, холодные на ощупь, выкрашенные белой краской стены – как психушке, не хватает только мягкой обивки.

Миша молчит. Ну почему? Хотя, думаю, ответить ему правда нечего, как и всем нам. Я лишь хмурюсь.

У меня наконец находятся слова, я уже открываю рот, чиобы высказаться, но тут язык будто примерзает к нёбу и немеет под холодным взглядом с толикой презрения. 

Ведьма... Определённо, своевременный переезд благотворно скажется на моём психическом здоровье. Василий меня тоже порядком достал. И этот белоснежный стол без скатерти на кухне... Бр-р-р...

– Мария! – окликнули меня резко, и имя – как пощёчина. 

Язык отмерзает, и я низко и нехотя спрашиваю:

– Чего? – и дёргаю щекой.

Саня прикусывает губу и сочувственно на меня смотрит.

– Мария, ты забыла добавить имя и отчество. Повтори. – Недовольно морщится бабушка и выжидательно на меня смотрит.

Мишка кривит губы, а потом прожигает ведьму взглядом из-под густых бровей – видно, и его язык перестал слушаться.

Чувствуя, как повело скулу, слвно от местного наркоза, при мысли сказать пару ласковых, скручиваю фигу и сую бабке под нос. Да-а-а, это был определённо неожиданный ход с моей чтороны, но сработало на ура! Её глаза стоят этой всеобщей немоты...

Бедный Санёк! Покраснел, как рак, давится смешком. Иван побледнел и растёкся дымком по полу, а Алёна сделалась похожей на забрёдшую в волчье логово овечку.

– Мария, поведение твоё не корректно, – справилась с собой ведьма. – Я жду извинений!

Да-да, металлические нотки в голосе, вот она гроздно поднялась с дивана... И оказалась ниже меня. Ненамного, но эффект смазался.

Локоть правой руки будто выкрутили, и боль всё усиливалась. Будет очень плохо, если я поддамся и закричу. Осталось только презрительно сморщить нос, раз меня лишили возможности иначе выражать эмоции. 

Нет, славно, что кровь бабки во мне не проявилась, уже проверяли. Я человек и хочу им быть до скончания дней. И так нехорошо, когда кто-то вдруг решает, что может вертеть людьми, как левая пятка скажет.

Не люблю быть взрослой и рассудительной, но приходится, так что вспомним уроки медитации: вдох-выдох, эфирная я – есть, боли – нет.

– Евдокия Ивановна! Вам пора. Уже четыре, вас ждут. – Миша почти не запнулся, но странно дёрнул щекой и снова затих, напряжённо глядя на бабку. Напряжённо и упрямо.

Евдокия поджала губы и процокала к выходу, на ходу запахивая шубу.

Я закатала рукав свитера и стала растирать локоть, к лицевым мышцам возвращалась подвижность.Туман под ногами стянулся, вырос столбом и загустел. На лице у Ивана беспокойство – глаза бегают, губы сжаты в линию.