Все ради семьи.

Глава 4. Цена первого шага.

Вскоре веки Рафаэля стали тяжелеть. Мысли путались, одна перебивала другую, пока не начали растворяться в темноте. Он боролся со сном, но усталость взяла верх.

Холодная скамья, казалось, больше не давила на тело, тюрьма отступала, а сознание медленно ускользало туда, где он снова был свободен.

Он провалился в полусон, и перед глазами возник знакомый образ — мягкий свет ламп, звук пианино. Ему показалось, что он снова в большом зале особняка, и мать сидит у рояля. Она повернулась к нему и сказала тихо, почти шёпотом:

— Рафаэль, не бойся. Мы всегда рядом.

Его губы дрогнули во сне, будто он хотел ответить, но слова застряли в горле.

Следом пришёл другой образ — Елена. Она играла ту же мелодию, что и его мать, но её глаза смотрели прямо на него. И голос прозвучал — ясный, нежный, но с оттенком боли:

— Ты всё равно не поймёшь…

— Нет… — прошептал Рафаэль сквозь сон и чуть заметно дёрнул рукой, будто хотел протянуть её к ней. — Я понимаю. Я всё понимаю.

В уголке камеры сержант, заглянувший на обход, услышал его бормотание и усмехнулся, качнув головой.

— Все вы тут одинаковые… Сначала сильные, потом во сне начинаете разговаривать сами с собой, — пробормотал он, закрывая дверной глазок.

Рафаэль же погрузился глубже. Его дыхание стало ровным, лицо — спокойнее, но внутри сна всё было тревожно и светло одновременно. Там жили его призраки, его любовь, его семья. Всё, что он боялся потерять окончательно.

«Если это сон… не хочу просыпаться», — пронеслось у него в голове, прежде чем тьма накрыла остатки сознания.

Сон постепенно окутал его, и тёмные стены камеры растворились, уступая место свету, запахам и звукам давно минувших лет.

Он снова был мальчиком. За окном ярко светило солнце, в воздухе пахло горячим хлебом из булочной на углу, а двор наполнялся звонкими детскими голосами. Рафаэль бежал по школьному коридору, туго застёгнутый галстук натирал шею, но ему было всё равно — он опаздывал на урок.

— Рафаэль! Подожди! — крикнул знакомый голос позади.

Он обернулся и увидел Антонио — тогда ещё ребенка, задиристого, с вечной ухмылкой. Тот догнал его и хлопнул по плечу.

— Ты опять краснеешь, когда учительница смотрит на тебя! Не притворяйся, я видел!

Рафаэль замялся, покраснел ещё сильнее.

— Глупости. Мне просто… она кажется доброй.

— Доброй? — Антонио расхохотался. — Она тебя завтра же в угол поставит, если забудешь тетрадь. Вот увидишь!

Они вдвоём вбежали в класс. Дети уже сидели за партами, а у доски строгая синьора Россини поправляла очки. Её глаза тут же уставились на запыхавшегося Рафаэля.

— Сеньор Манчини, — протянула она ледяным голосом, — и снова опоздание. Что на этот раз?

Рафаэль сглотнул и попытался выпрямиться.

— Прошу прощения, синьора. Я… помогал маме. Она сказала, что я должен быть сильным мужчиной.

На лицах детей пробежала улыбка, кое-кто тихо прыснул. Учительница приподняла бровь и задержала на нём взгляд чуть дольше, чем обычно. В её строгих глазах промелькнула тень тепла, но она тут же спрятала её за холодной маской.

— Садись. Но учти: сила мужчины — в дисциплине, а не в опозданиях.

Рафаэль опустился за парту, стараясь спрятать улыбку. В душе его переполняла гордость — не за то, что сказал, а за то, что вспомнил слова матери.

Во сне он снова услышал её голос, мягкий и тёплый, будто доносившийся откуда-то издалека:

— Ты наш мальчик, Рафаэль. Никогда не забывай, кто ты есть.

Он повернул голову к окну и увидел себя самого — маленького, с сияющими глазами, полными надежд. И в тот момент сердце взрослого Рафаэля, спящего на холодной скамье камеры, болезненно сжалось.

— Я помню… мама… — прошептал он во сне, его губы чуть дрогнули, и на мгновение суровое лицо смягчилось.

Сон вдруг стал иным — светлый школьный класс потемнел, словно за окнами внезапно опустился густой вечер. Солнечные лучи, только что игравшие на партах, погасли, и лампы под потолком мерцали, как больничные.

Рафаэль сидел за партой, ощущая странный холод в воздухе. Вдруг сосед по парте — Антонио, мальчик с чёрными кудрями и серьёзным взглядом — медленно повернулся к нему. Его лицо было бледным, словно маска, а голос прозвучал низко, слишком взрослым для ребёнка:

— Нужно отвечать за то, что сделал.

Рафаэль замер. В груди что-то сжалось, он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли.

И тут Антонио встал. Его шаги по деревянному полу отдавались гулким эхом, будто они звучали не в классе, а в пустом коридоре тюрьмы.

Учительница Россини тоже повернулась к нему. В её глазах не было уже ни строгости, ни мягкости — только пустота.

— Отвечай… — произнесла она, и её голос подхватили остальные.

— Нужно отвечать… — эхом загудели дети, один за другим вставая со своих мест.

Они двигались медленно, шаг за шагом, и их глаза не моргали. Рафаэль почувствовал, как страх сжимает его изнутри.

— Нет… Я ничего… — он попытался подняться, но ноги будто приросли к полу. Его сердце билось так громко, что он слышал его стук в висках.

— Отвечать… отвечать… — всё громче повторяли они, подходя ближе. Их голоса сливались в зловещий хор.

Учительница протянула к нему руку, её пальцы стали длиннее, тоньше, словно когти.

— Ты должен…

— Нет! Я не виноват! — выкрикнул Рафаэль, отчаянно закрывая голову руками.

Но хор гудел всё громче, и дети обступили его тесным кругом, их лица искажались, вытягивались, словно превращались в маски. Их глаза светились бледным светом.

— Отвечай…

Рафаэль резко дёрнулся на своей жёсткой скамье в камере и вскрикнул пробуждаясь. Лоб был мокрым от пота, сердце колотилось, дыхание сбивалось. Он обхватил голову руками, пытаясь осознать, что это был сон.

— Чёрт… — выдохнул он хрипло. — Это всего лишь сон…

Но слова Антонио всё ещё звенели у него в ушах как приговор:

«Нужно отвечать за то, что сделал».