Все ради семьи.

Глава 9. Замкнутый круг.

Тяжёлая тишина камеры была нарушена гулкими шагами в коридоре. Сначала слышался лишь лязг ключей, потом металлический скрип замка. Рафаэль лениво приподнял голову, не сразу осознав, что за этим звуком к нему пришли.
В проёме показался дежурный — высокий, плечистый, с усталым лицом, которое давно привыкло не выражать ни сочувствия, ни раздражения.
— Манчини, на допрос, — коротко бросил он, даже не смотря в глаза.
Рафаэль молча сел, провёл рукой по лицу, словно стирая остатки сна или воспоминаний, от которых и без того мутнело в голове.
— Опять? — тихо спросил он, больше самому себе, чем дежурному.
— Приказ начальства. Давай, не тяни, — буркнул тот, постукивая дубинкой по бедру.
Рафаэль тяжело поднялся. Металл наручников холодно обвил запястья — знакомое ощущение, почти ритуальное. Он глубоко вдохнул, выпрямился и, глядя прямо перед собой, шагнул в коридор.
Путь до комнаты для допросов был коротким, но каждый шаг отдавался эхом.
Он шёл молча, слушая собственные мысли, тяжёлые и вязкие, как грязь после дождя.
«Интересно, что они хотят услышать на этот раз? Что я раскаиваюсь? Или что всё это — случайность?»
Дежурный откашлялся, будто хотел сказать что-то, но не решился.
— Манчини... — начал он, но затем махнул рукой. — Ладно, сам всё поймёшь.
Рафаэль усмехнулся уголком губ:
— Я всё понимаю уже давно, дружок. Просто вас это не устраивает.
Он поднял глаза на лампу в конце коридора — белый свет резал глаза, будто прожектор на сцене. И он, Рафаэль Манчини, снова выходил под этот свет, зная, что каждый допрос — это как новый акт старой пьесы, где все роли давно распределены.
Рафаэль вошёл в комнату для допросов — ту же самую, холодную, пропитанную запахом дешёвого кофе и сигарет. Лампа под потолком бросала блеклый свет, отчего лица следователей казались усталыми, почти болезненными. На стене — пятно, похожее на тень от часов, которых давно уже не было.
Он остановился на секунду у двери, скользнул взглядом по столу, по стульям, по людям, которых уже знал слишком хорошо.
— И снова здрасьте, — произнёс он с едва заметной усмешкой, садясь напротив.
Мужчина-следователь, плотный, с коротко остриженными висками, поднял глаза от бумаг и резко ответил:
— Не надо паясничать, Манчини.
Рафаэль склонил голову набок, будто оценивая его.
— Ну как же не надо? — лениво произнёс он. — Хоть немного юмора в ваш скучный рабочий день. Тем более, у вас на меня ничего нет.
Женщина-следователь, худощавая, с холодным взглядом, который, казалось, пробивает насквозь, сложила руки на столе.
— Ошибаешься, — голос Инги был ровным, но с лёгкой ноткой удовлетворения. — У нас есть кое-что.
Александр открыл папку. Шелест бумаги раздался особенно громко в этой тишине.
— Мы просто хотим, чтобы ты сам всё сказал, Рафаэль. Признался. Так будет проще. Для всех.
Рафаэль усмехнулся, откинулся на спинку стула и медленно выдохнул.
— Проще? Для кого, интересно? Для вас — чтобы отчитаться перед начальством? Или для меня — чтобы побыстрее отправиться в тюрьму на долгие годы?
Он посмотрел на них обоих и покачал головой. — Нет, господа, я уже был в вашей игре. Второго акта не будет.
Он резко встал, стул заскрипел по полу.
— Без своего адвоката я больше не скажу ни слова, — произнёс он твёрдо, глядя мужчине прямо в глаза. — Вызовите его, тогда и будет диалог.
Александр сжал губы, Инга подняла бровь, но никто не остановил его.
Рафаэль подошёл к двери, постучал два раза. Через секунду в замке щёлкнуло, и появился тот же дежурный.
— Уводи, — коротко бросил следователь.
Рафаэль на секунду задержал взгляд на них, усмехнулся уголком губ:
— До скорого. Хотя, надеюсь, не очень.
Дежурный положил руку ему на плечо и повёл по коридору.
Рафаэль шёл спокойно, но внутри бурлило.
"Они давят... хотят, чтобы я сломался. Но я не дам им этого удовольствия."
Он сжал кулаки, пока металл наручников не впился в кожу, и, не оборачиваясь, шагнул в тень камеры, где его снова встретила тишина и запах сырости — его временное убежище и тюрьма одновременно.
Дежурный молча довёл Рафаэля до камеры. Металлический коридор гулко отзывался на каждый их шаг. Свет тусклых ламп пробегал по серым стенам, бросая короткие тени на пол.
Подойдя к двери, сержант кивнул, достал ключ и, щёлкнув замком, толкнул тяжелую железную створку.
— Заходи, Манчини, — произнёс он сухо, будто говорил не с человеком, а с рутинным делом.
Рафаэль без возражений вошёл. Комната встретила его тем же затхлым запахом, холодом и тишиной. Он стоял посреди камеры, слушая, как звенят наручники, пока сержант снимает их с его запястий. Металл коснулся кожи в последний раз, потом раздался короткий звук — щёлк.
— До завтра, — буркнул дежурный и, не глядя, захлопнул дверь.
Тяжёлый замок провернулся с лязгом, и шаги удалились по коридору. Рафаэль остался один.
Он стоял неподвижно, пока тишина окончательно не окутала пространство. Затем медленно подошёл к скамье, опустился, склонив голову.
«Вот и снова я здесь. Всё по кругу. Вопросы, допросы, тени прошлого…»
Он провёл ладонями по лицу, чувствуя усталость, как будто с него сняли не наручники, а кожу.
Где-то за стеной послышался чей-то кашель, потом приглушённый разговор. Рафаэль поднял взгляд на маленькое окно под потолком. Через решётку пробивался слабый свет — не то вечерний, не то утренний.
— Чего вы от меня хотите?.. — тихо выдохнул он, сам не зная, обращается ли к следователям, к Богу или к собственным демонам.
Он опёрся локтями на колени, сцепил пальцы и уставился в пол. Мысли возвращались к прошедшему допросу, к лицам следователей — особенно к женщине, у которой в глазах была не злоба, а холодное любопытство. «Им не нужны признания. Им нужна история. Им нужно, чтобы я заговорил…»
Рафаэль усмехнулся про себя.
— А я ведь тоже умею молчать, — произнёс он вслух, устало, но с ноткой вызова.
В камере снова стало тихо. Только где-то далеко капала вода. Он откинулся на стену, закрыл глаза. «До завтра…» — эхом повторил он про себя, и впервые за долгое время позволил себе просто сидеть и дышать.
Рафаэль тяжело опустился на деревянную скамью, опёрся локтями на колени и уставился в одну точку. Тусклый свет лампы, пробивающийся сквозь решётку камеры, едва касался его лица. Взгляд его постепенно потускнел — сознание утонуло в воспоминаниях.
… После свадьбы. Всё словно вчера. Белый лимузин мягко скользил по улицам, усыпанным лепестками роз, и в салоне стояла странная тишина. Только ровное урчание мотора да лёгкое постукивание колёс по мостовой.
Рядом — Джульетта. Вся в кружеве, будто хрупкая статуэтка, и всё же в её взгляде было нечто холодное, отрешённое. Она смотрела в окно, избегая встречаться с ним глазами.
Рафаэль тогда сидел молча. В груди тянуло — не от радости, не от любви, а от странного чувства неловкости. Он посмотрел на неё и, наконец, выдавил:
— Всё прошло… неплохо. Ты выглядела прекрасно.
Она чуть повернула голову, улыбнулась одними губами:
— Спасибо. Твой отец, кажется, доволен.
— Он всегда доволен, когда получает то, что хочет, — тихо сказал Рафаэль, опуская взгляд на свои руки.
Машина свернула на длинную аллею, обсаженную кипарисами. Впереди, в сиянии фонарей, показался их новый дом — огромный особняк из белого камня. Окна горели мягким золотом, словно приглашая их внутрь
— Наш дом, — произнёс он почти шёпотом.
— Да, — ответила Джульетта, но в её голосе не было тепла.
Когда они вошли, холл встретил их блеском мрамора и запахом свежих цветов. Слуги, выстроившись вдоль лестницы, поклонились.
— Добро пожаловать, синьор, синьора, — раздалось в унисон.
Джульетта прошла вперёд, легко, сдержанно. Рафаэль смотрел, как её платье скользит по ступеням, оставляя за собой шелест.
— Ты, наверное, устала, — сказал он, догоняя её. — Хочешь, чтобы я показал комнату?
— Спасибо, я найду, — ответила она мягко, не оборачиваясь.
Он остался стоять внизу, чувствуя, как странное напряжение нарастает в груди. Всё выглядело идеально — дом, свадьба, жена. Только внутри было пусто.
*«Вот она, новая жизнь. Только почему так холодно?»* — подумал Рафаэль, глядя, как её силуэт растворяется в полумраке второго этажа.
Он подошёл к окну. На улице ещё гремели фейерверки, доносились голоса гостей, оставшихся в ресторане. Где-то далеко играла музыка, смех, поздравления. А здесь — тишина.
Рафаэль тихо сказал самому себе:
— Добро пожаловать в брак, Манчини. Надеюсь, ты знаешь, во что ввязался…
Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Воспоминание растворилось, уступая место гулкой тишине камеры.
Рафаэль закрыл глаза. Перед ним всплыл тот вечер — первый, самый странный и самый холодный в его жизни. Первая брачная ночь.
Особняк утонул в тишине: слуги разошлись по комнатам, свет внизу погас, лишь в их спальне горела настольная лампа, отбрасывая на стены мягкое янтарное свечение.
Джульетта стояла у окна, её силуэт был очерчен светом луны. Белое платье она уже сменила на лёгкий шёлковый халат, волосы — распущены, струились по плечам. Казалось, она смотрела вдаль, туда, где за аллеей терялись огни города.
Рафаэль вошёл тихо, будто не хотел нарушать эту тишину. На нём был расстёгнутый пиджак и белая рубашка без галстука. В руке бокал с вином.
Он остановился позади неё.
— Красивая ночь, — произнёс он негромко.
Джульетта слегка обернулась, её глаза блеснули.
— Да. Только слишком тихая, — ответила она, делая шаг к нему.
Рафаэль усмехнулся.
— После всего этого шума — даже тишина кажется подозрительной.
Они обменялись короткими взглядами. Между ними повисло напряжение — не страсть, нет, — скорее осторожность, как между двумя людьми, которых жизнь поставила рядом, но не связала сердцем.
Он протянул ей бокал:
— За новую жизнь?
Она взяла. Их пальцы едва коснулись, но прикосновение было холодным, как хрусталь бокала.
— За новую жизнь, — повторила Джульетта, глотнув вина.
Рафаэль сел на край кровати, задумчиво глядя на пламя свечи.
— Знаешь, — произнёс он, — я не уверен, что умею быть мужем.
Она посмотрела на него с лёгкой грустью.
— А я не уверена, что умею быть женой. Но, кажется, теперь у нас будет время научиться.
Он вздохнул.
— Или притворяться, что научились.
Джульетта подошла ближе, остановилась прямо перед ним. Он почувствовал её аромат — смесь жасмина и дорогих духов. Она опустила взгляд и тихо сказала:
— Иногда притворство — единственное, что спасает.
Рафаэль медленно поднялся. Их взгляды встретились. Несколько секунд они просто стояли, словно изучая друг друга, как чужие, которых связал не выбор, а необходимость.
Он коснулся её щеки — осторожно, будто боялся разрушить хрупкий баланс.
— Тебе нестрашно? — спросил он.
— Страшно, — призналась она, не отводя взгляда. — Но я привыкла жить среди страха. А ты?
Рафаэль усмехнулся одними губами.
— Я в нём вырос.
Молчание. Потом она медленно потянулась к нему, позволив себе короткое, почти символическое объятие.
Это была не ночь любви — ночь двух одиночеств, заключённых в один дом, в одну судьбу.
Когда вино в бокалах было допито, а свечи на прикроватном столике догорели до половины, в комнате установилась странная, густая тишина. За окном медленно шел дождь — редкие капли били по стеклу, будто отмеряя время их молчания.
Джульетта сидела на краю кровати, склонив голову. Её тонкие пальцы теребили кружево на подоле халата, словно она пыталась унять внутреннее волнение. Рафаэль стоял у окна, глядя на отражение луны в мокром стекле. В нём отражался и он сам — молодой мужчина с усталым взглядом, который вроде бы всё имеет, но внутри чувствует лишь пустоту.
— Странный день, — тихо произнесла Джульетта, не поднимая глаз.
Рафаэль обернулся.
— Странный? Почему?
Она вздохнула.
— Всё вокруг празднует, улыбается, а я... я чувствую, будто прощаюсь с собой.
Он подошёл ближе. В её голосе звучала неподдельная грусть, и даже его привычная холодность чуть дрогнула.
— Может, ты просто устала, — мягко сказал он.
— Возможно, — она слабо улыбнулась. — А может, я просто боюсь.
Рафаэль опустился рядом, опёрся локтями о колени.
— Боишься меня?
Джульетта повернула голову. В её глазах блеснуло отражение свечи.
— Не тебя. Жизни с тобой. — Она сделала паузу. — Я не знаю, какой ты, Рафаэль. Всё, что я о тебе слышала — из чужих уст.
Он на миг задержал дыхание.
— Тогда узнаешь сама. Я не чудовище.
Она слабо кивнула.
— Надеюсь.
Они долго сидели так — рядом, но всё ещё разделённые невидимой стеной. Потом Джульетта легла, повернувшись к стене, укрылась одеялом и прошептала:
— Спокойной ночи.
Рафаэль остался сидеть, глядя на её спину. В полумраке её волосы блестели, как тёмное золото. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Только тихо ответил:
— Спокойной ночи, Джульетта.
Он погасил лампу, и комнату окутала полутьма. Шум дождя стал мягче, превращаясь в убаюкивающий шепот. Рафаэль лёг рядом, но сон долго не приходил. Мысли путались: о браке, о долге, об отце, о будущем, которое теперь неизбежно связано с этой женщиной.
Когда она уснула, повернувшись к стене, Рафаэль долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.
«Вот и всё. Начало новой главы. Без чувств, без выбора, но с обязательствами. Отец доволен. А я?»
Он не знал ответа, просто повернулся к ней. Она спала спокойно, дышала ровно, будто весь мир для неё перестал существовать.
Рафаэль тихо выдохнул, закрыл глаза и, наконец, позволил себе утонуть в забытьи.
Двое чужих, связанных обручальными кольцами, уснули рядом, не подозревая, что впереди их ждёт не любовь, а испытание, способное сломать любого.
Сейчас он сидел в этой холодной, серой камере, где стены будто давили на грудь своим безмолвием. Каменный пол источал ледяное дыхание, а с потолка капала вода, отмеряя секунды его одиночества. Металлические прутья, отсвечивающие тусклым светом из коридора, казались решёткой не просто тюремной, а решёткой судьбы — замкнувшей его в круг ошибок и воспоминаний.
Рафаэль сидел, опершись локтями на колени, сжав руки в замок. Пальцы дрожали не от холода — от мыслей. Он чувствовал, как прошлое, будто наваждение, снова тянет его к себе — туда, где всё началось: детство, отец, первая кровь, первая любовь, первая потеря. Всё это теперь вертелось в голове, словно старый фильм, который нельзя перемотать.
Он прошептал в пустоту:
— Джульетта… Антонио… мать… отец… все вы где теперь? — его голос дрогнул, рассыпался, будто эхо в гулком колодце.
Ответом была тишина. Только слабый шум шагов в коридоре напоминал, что за стенами кто-то живёт, дышит, двигается.
Он горько усмехнулся:
— И всё равно я остался один, — сказал он себе, глядя на потолок. — Как бы отец ни учил быть сильным, — выдохнул, — никто не готовит к одиночеству.
Он опустил голову, закрыл глаза. Перед ним снова возник образ матери — её мягкие руки, музыка пианино, свет её улыбки. Потом — суровое лицо отца, жесткий голос, запах сигар и пороха.
Рафаэль провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть воспоминания.
— Всё ради семьи… — прошептал он. — Но, где теперь эта семья?
Он встал, подошёл к решётке и облокотился на холодные прутья. Металл обжёг кожу.
— Может, всё это было зря? — шепнул он, глядя на узкую полоску света, пробивающуюся из коридора. — Или, может, именно это и есть расплата…
Он молчал долго. Потом тихо добавил, уже почти беззвучно:
— Если это цена — пусть так. Но я не позволю им думать, что Манчини сдался.
Рафаэль сел обратно на скамью, глядя в одну точку. В его взгляде появилась та самая решимость, что когда-то восхищала отца. Но теперь в ней не было ярости — только усталость и горечь.
Он закрыл глаза и мысленно перенёсся в тот тёплый, солнечный день — следующий после свадьбы. Всё тогда казалось таким лёгким, почти нереальным. Солнечные лучи мягко скользили по шторам, играли на белых простынях, а из открытого окна доносился запах жасмина из сада.
Рафаэль помнил, как проснулся первым. Несколько секунд он просто лежал, слушая дыхание Джульетты. Она спала, свернувшись клубком, с выбившейся прядью на щеке. На её губах ещё дрожала слабая улыбка — будто она и во сне всё ещё танцевала в их вальсе.
Он улыбнулся, протянул руку, убрал волосы с её лица.
— Моя жена, — тихо прошептал он, почти не веря. — Теперь по-настоящему.
Джульетта зашевелилась, приоткрыла глаза и лениво потянулась.
— Уже утро? — спросила она, зевая и укрываясь одеялом по подбородок.
— Уже, — кивнул Рафаэль, — но если хочешь, я скажу солнцу, чтобы подождало.
Она рассмеялась. Её смех был звонким, лёгким, словно хрусталь.
— Солнце тебя не послушает, Рафаэль. Оно слишком упрямое, как и ты.
Он сел на край кровати, глядя на неё.
— Пусть упрямое. Главное, чтобы ты не уходила, — сказал он, взяв её ладонь.
Джульетта села, обвила его руками за шею.
— Куда я денусь от собственного мужа? — шепнула она ему на ухо. — Мы же теперь одно целое.
Он хотел что-то ответить, но вместо слов поцеловал её. Мир будто исчез на мгновение — остались только они, солнечные блики и шелест штор.
Потом они вместе спустились вниз — в гостиную. На столе уже стоял завтрак: свежие круассаны, фрукты, кофе. Дом выглядел по-другому — живым, полным света и запаха нового начала.
— Знаешь, — сказала Джульетта, наливая кофе, — я всё ещё не могу поверить, что это наш дом. Что теперь у нас всё впереди.
Рафаэль посмотрел на неё с лёгкой, чуть грустной улыбкой.
— Всё впереди… — повторил он. — Главное, чтобы мы не забыли, ради чего всё это началось.
Она нахмурилась, не совсем понимая, что он имел в виду.
— О чём ты?
— Ни о чём, — улыбнулся он, пряча тень в глазах. — Просто думаю, что счастье — штука хрупкая. Его нужно беречь.
Джульетта подошла ближе и коснулась его плеча.
— Тогда пообещай, что мы не дадим ему разбиться.
Рафаэль кивнул.
— Обещаю.
Но, вспоминая это сейчас, в холодной камере, он горько усмехнулся.
— Обещал… — прошептал он в темноту. — Почему ты меня предала?
Тяжёлая дверь камеры скрипнула, впуская полоску тусклого коридорного света. Рафаэль поднял голову — за решёткой стоял дежурный, всё тот же, с вечно усталым взглядом и безразличным лицом человека, которому всё давно надоело.
— Манчини, — коротко бросил он. — Подъём. На допрос.
Рафаэль вздохнул, не торопясь подниматься.
— Опять? — лениво протянул он. — У них, наверное, допросы как утренняя гимнастика — каждый день одно и то же.
Дежурный не улыбнулся.
— Мне всё равно, что ты думаешь. Вставай, не заставляй повторять.
Рафаэль медленно поднялся со скамьи, чувствуя, как холод пола пробирает босые ступни.
— Ладно, ладно, не кипятись, — сказал он, протягивая руки. — Знаю, без браслетов ты меня не поведёшь.
Металл наручников холодно защёлкнулся на его запястьях. Этот звук всегда отдавался в голове эхом — коротким напоминанием о том, где он находится и кем стал.
— Не дергайся, — сухо произнёс дежурный, поворачивая ключ.
— Я и не дергаюсь, — усмехнулся Рафаэль. — Просто интересно, что они придумают сегодня. Может, теперь я виноват в похищении Папы?
Дежурный ничего не ответил, только толкнул его в спину, подгоняя.
Коридор был длинным и мрачным. Лампы мигали, на стенах пятна сырости, шаги гулко отдавались эхом. Рафаэль шёл, глядя в пол, и вдруг подумал, что этот путь — как вся его жизнь: из света в темноту, из громкой свадьбы в бетонную тюрьму.
— Слушай, — сказал он вдруг, нарушая тишину. — Ты веришь, что человек может измениться?
Дежурный хмыкнул.
— Мне до этого нет дела. Моя работа — закрывать двери. Не открывать.
Рафаэль тихо усмехнулся.
— Да, похоже, у нас с тобой схожие профессии. Я тоже когда-то закрывал — только не двери, а судьбы.
Дверь комнаты для допросов открылась с тяжёлым металлическим звуком. Рафаэль вошёл, сопровождаемый дежурным. В воздухе стоял запах табака, дешёвого кофе и бумаги — всё как всегда.
Комната выглядела до боли знакомо: тусклый свет лампы, облупленные стены, квадратный стол, на котором лежала стопка папок и диктофон, мигавший красным огоньком.
Они дошли до комнаты для допросов.
Дежурный остановился, посмотрел на него.
— Заходи.
Рафаэль кивнул, делая шаг внутрь.
Перед ним — тот же стол, те же два стула, те же лица.
Он выдохнул, улыбнулся с усталой иронией:
— Доброе утро, мои любимые мучители. Ну что, продолжаем наш театр?
Следователь лишь холодно посмотрел на него и открыл папку.
За столом сидели двое следователей — мужчина и женщина. Их лица были непроницаемы, словно вырезаны из камня. Но сегодня к ним добавилась ещё одна фигура — его адвокат, синьор Россини, в дорогом костюме, но с глазами усталыми, как будто он не спал несколько ночей подряд.
Рафаэль чуть приподнял бровь и с усмешкой произнёс:
— Ну наконец-то. Я уж думал, что вы забыли пригласить мою защиту на этот спектакль.
— Садись, Манчини, — холодно сказала женщина-следователь, не отрывая взгляда от бумаг.
Рафаэль сел, шумно отодвинув стул, скрестил руки на груди и посмотрел прямо на неё.
— Итак, чем порадуете сегодня? Новая сказка о моих преступлениях? Или, может, признание уже написали, осталось только подпись поставить?
Александр поднял глаза, прищурился:
— Мы просто хотим услышать твою версию, Рафаэль. Хотя, честно говоря, все факты уже говорят сами за себя.
— Факты, — повторил Рафаэль, тихо усмехаясь. — Забавно, как легко люди называют фактом то, во что им просто удобно верить.
Адвокат кашлянул, поправляя очки:
— Господа, я прошу вас вести себя в рамках процедуры. Моему клиенту напоминаю — не отвечайте без моего согласия.
Рафаэль посмотрел на него с лёгкой иронией:
— Расслабься, Россини. Я просто разговариваю, не признаюсь в убийстве. Пока.
Александр резко захлопнул папку.
— Нам не до шуток, Манчини. Вчера пришли новые данные. На складе, который оформлен на твою компанию, нашли оружие. И кровь.
Рафаэль медленно поднял глаза, его взгляд стал холодным, словно он услышал что-то не новое, а лишь подтверждение своих подозрений.
— Конечно нашли, — спокойно произнёс он. — Вы всегда что-то находите, когда вам нужно.
Инга наклонилась вперёд, голос стал тихим, почти ласковым:
— Может, тебе просто стоит признаться, Рафаэль. Это будет легче. Для всех.
Рафаэль сжал кулаки под столом, но снаружи оставался спокоен.
— Легче? — он чуть усмехнулся. — Вы не знаете, что такое "легче". Легче — это тогда, когда можно спать по ночам. А я уже давно не сплю.
Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза на секунду, будто устал от всего этого фарса.
— Допрос окончен, — твёрдо сказал адвокат. — Без предоставления доказательств и без протокола мы не обязаны продолжать.
Мужчина-следователь посмотрел на него с раздражением, но промолчал.
Женщина вздохнула и произнесла:
— Хорошо, Манчини. Пока. Но мы ещё поговорим.
Рафаэль поднялся, посмотрел на неё пристально — взглядом человека, которому уже нечего терять.
— Я уверен, синьора. Мы все когда-нибудь снова встречаемся. Даже после смерти.
Он повернулся и пошёл к двери. Дежурный открыл её, и холодный воздух коридора ударил в лицо.
Рафаэль не обернулся — лишь тихо произнёс себе под нос:
— Всё повторяется. Всегда.
Адвокат встал из-за стола, медленно застегивая папку с документами. Его движения были спокойными, но в глазах сквозило напряжение — та скрытая тревога, которую опытный юрист редко позволяет себе показывать.