Все сирены поют

Глава 1. Рыжие тени

Ривенхолм просыпался медленно, словно нехотя выныривая из объятий ночи. Утренний туман, густой и солёный, стелился по булыжным улочкам, цепляясь за покосившиеся дома с облупившейся краской, будто море пыталось забрать городок себе. Запах соли смешивался с ароматом свежевыпеченного хлеба, доносившимся с рынка, и терпким дымом от очагов, где уже кипели котлы с утренней похлёбкой. Лира шагала быстро, кутаясь в старый шерстяной плащ, который скрывал её фигуру и, главное, рыжие волосы, спрятанные под выцветшим платком. Она завязывала его туго, чтобы ни одна прядь не выбилась наружу — так учила тётя Мира, повторяя, что её волосы — это проклятье, притягивающее беду. Лира давно перестала спрашивать почему, но после вчерашней ночи на берегу платок казался ей не просто привычкой, а необходимостью, словно он мог укрыть её не только от любопытных взглядов, но и от чего-то большего, чего она пока не понимала.

Ночь не отпустила её. Эхо той странной мелодии, что сорвалась с её губ на берегу, всё ещё звучало в голове, глубокое и зовущее, как само море. Она пела — впервые так, как будто не она выбирала ноты, а они выбирали её. И море ответило: волны поднялись, камни задрожали, а медальон на шее, старый и потемневший, с узором из волн и крыльев, обжёг её кожу. Лира то и дело касалась его пальцами, проверяя, на месте ли он. Или, может, проверяя себя — всё ли с ней в порядке после того, что произошло. Медальон казался тяжелее обычного, словно впитал в себя частичку той силы, что пробудилась в ней на берегу. Она не спала почти всю ночь, лёжа в своей крохотной комнатке над таверной, прислушиваясь к скрипу половиц и шуму моря за окном. Ей чудились шаги в роще, шорох плащей, тени, которые двигались за ней, пока она возвращалась домой. Но, возможно, это был лишь ветер. Или её воображение, разыгравшееся после той песни, что вызвала бурю — не только в море, но и в её душе.

Ривенхолм был маленьким городком, прижавшимся к скалистому побережью, словно ребёнок к матери. Его узкие улочки, вымощенные булыжником, пахли солью, водорослями и дымом. Дома, покосившиеся от времени, с облупившейся краской, словно кланялись морю, а их окна отражали закаты, окрашивая стекла багрянцем. Жители были суеверны: они рассказывали байки о русалках, заманивающих моряков в пучину, о духах волн и о проклятых семьях, чья кровь несла магию. Лира слушала эти истории в таверне, пряча улыбку. Она не верила в сказки, но море… море было другим. Оно говорило с ней — не словами, а чем-то глубже, чем-то, что отзывалось в её крови. Иногда, глядя на горизонт, она чувствовала, что её место не здесь, среди солёных канатов, рыбных сетей и грубого смеха рыбаков. Её тянуло туда, за горизонт, где море сливалось с небом, где, возможно, она могла бы найти ответы. Кто она? Почему её сны полны голосов, которых она никогда не слышала? Почему медальон, который она никогда не снимала, иногда казался тяжёлым, как камень, а иногда — лёгким, как перо?

Её детство прошло в этих улочках, под крики чаек и шум волн. Она помнила, как бегала по берегу, босая, с распущенными волосами, смеясь, когда волны догоняли её ноги. Тогда море казалось ей другом, а не загадкой. Тогда она ещё не знала, что её мать исчезла не просто так, что её уход был связан с чем-то большим, чем обычная человеческая судьба. Тётя Мира редко говорила о сестре, но в те редкие моменты, когда она позволяла себе вспомнить, её глаза становились печальными. «Твоя мать была… особенной, — говорила она, отводя взгляд. — Она любила море больше, чем землю. И это её погубило». Лира цеплялась за эти слова, пытаясь сложить из них правду, но они были как осколки разбитого зеркала — отражали лишь частицы, а целую картину не показывали. Она помнила, как в детстве другие дети сторонились её, как их матери шептались, глядя на её рыжие волосы. «Как у той, что пропала», — доносилось до неё однажды, и эти слова засели в её сердце, как заноза. Лира вспоминала, как однажды, в ту последнюю ночь, когда она видела мать, та стояла у окна, глядя на море. Её глаза были полны слёз, а голос дрожал, когда она сказала: «Никогда не пой, Лира. Никогда не позволяй им услышать твой голос». Тогда Лира не поняла, о ком она говорит. Теперь эти слова эхом отдавались в её голове, вызывая дрожь.

Таверна «Солёный Ветер» уже гудела, хотя утро едва наступило. Рыбаки, вернувшиеся с ночного лова, заполняли зал, их голоса, хриплые от соли и ветра, смешивались с запахом рыбы, мокрого дерева и дешёвого эля. Деревянные столы, потемневшие от времени, были завалены пустыми кружками и мисками, а пол устилали крошки и пролитая похлёбка. Стены, украшенные старыми сетями и ржавыми якорями, впитали в себя запах моря и дыма, а потрескавшиеся балки потолка скрипели под весом лет. Лира протиснулась через скрипучую дверь, привычно уклоняясь от пьяных рук и игнорируя грубые шутки. «Эй, Рыжая, покажи кудри!» — крикнул кто-то из угла, и зал загоготал, как стая чаек. Она лишь натянула платок ниже, скрывая волосы, которые, по словам тёти Миры, были её проклятьем. Лира научилась не обращать внимания на подначки, но сегодня её нервы были на пределе. Каждый звук, каждый взгляд казались острее, словно мир вокруг неё стал тоньше, как будто готов был треснуть, обнажив что-то скрытое под поверхностью.

За стойкой тётя Мира, суровая, как скалы Ривенхолма, помешивала похлёбку в пузатом котле. Её седые волосы были собраны в тугой пучок, а лицо, изрезанное морщинами, казалось высеченным из камня. Но Лира знала, что за этой суровостью скрывается забота, глубокая и молчаливая, как само море. Мира воспитала её после исчезновения матери, взяла к себе, научила работать в таверне, держать спину прямо и не обращать внимания на шепотки. Но она никогда не говорила о прошлом, о сестре, о том, почему её мать пропала, оставив лишь медальон и смутные воспоминания. Лира иногда ловила её взгляд, устремлённый на медальон, и в эти моменты в глазах тёти мелькала тень страха — или вины. Она не знала, что это, но каждый раз, когда Мира смотрела на неё так, Лира чувствовала себя чужой, как будто она была не просто сиротой, а чем-то большим. Или меньшим.