Всего по немногу

33 часть.

***

Из мутного, сонного состояния меня вывел звонок телефона. Не ответить не могу. Чуть раздраженно нажал на зеленую трубку, поднес к уху и сразу в голове раздался этот противный, сладко-заискивающий голос:

-Милый, ты где? Ты обещал приехать. Я же тебя жду. Ты на меня обиделся? Я, же ничего такого не сделала.

 Брр… Всем телом содрогнулся, но растянул губы в улыбке, и стараясь попасть тон-в-тон:

- Да, дорогая моя, обещал, - стараясь говорить чуть с хрипотцой, - но видно где-то подстыл, толи в машине продуло, толи от тебя возвращаясь под дождем промок…

Я не успел договорить, как услышал:

- Солнышко мое, ты заболел, а почему мне не позвонил, я бы приехала, вылечила тебя. Скажи куда ехать я такси вызову и через час буду у тебя. Или ты не хочешь меня видеть? – в голосе зазвучали плаксивые нотки.

- Нет, что ты, радость моя, - поспешил я успокоить ее, - я так внезапно свалился, принял лекарств и несколько дней проспал. Сон лечит. Если бы не твой звонок, я и сейчас бы спал. А во сне ты со мной была рядом.

- Ой я тебя разбудила, прости. Только я так соскучилась, ждала тебя, из переживалась. Надумала себе тут… Ужас…

- Не переживай, уже все хорошо. Еще денек лекарств попью, совсем выздоровею и к тебе. Я тоже очень соскучился. Но мне снится, что ты рядом и мне становится легче. Не накручивай себя, ты мне очень дорога и нужна. Я скоро приеду, и мы будем вместе. Потерпи немного.

- Да, мой птенчик, выздоравливай и приезжай я жду тебя. Мне точно не надо приехать к тебе?

- Нет, не нужно, я уже почти выздоровел и скоро приеду. Целую, люблю и скучаю.

- Я тоже тебя целую и скучаю. Жду. Приезжай скорей.

Положив трубку выдохнул. Птенчик. Уф, совсем я про нее забыл. Все ведь началось именно с того, что я к ней ехал. А тут рыжая-бестия. Блин. И как бы совместить. И с рыжей надо разобраться. И дурынду эту не упустить. А дурында нужна мне, ох как нужна. Хоть и устал с ней сюсюкаться, а надо иначе упущу книгу. Извечная цена за обладание чужой вещью – игра в любовь. Знал бы я где она ее хранит, взял бы силой и все дела. А так приходится играть по ее правилам. Ох уж эта придуманная любовь – морковь. И что они находят в этой «любви»? Столько живу и ни как понять не могу. Слово как слово. Так ведь наделили его столькими разными смыслами, чокнуться можно.

Закрыл глаза и сразу возник образ: тоненькая, воздушная, красавица - мать. Она меня любила, ох как любила. В голове тут же зазвучал ее нежный, ласковый голосок: «Счастье, мое, сыноооок». Именно так - протяжно-нежно «сыноооок». Обнимала меня, целовала. И я терпел. Злился, чувствовал ее удушающие меня объятья, ее нежные, но обжигающие мою кожу прикосновения губами. Ей нравилось меня держать на коленях. Иногда я умудрялся быстро вырваться из ее тисков. А иногда приходилось терпеть. И даже подыгрывать ей.

Я рано понял, еще совсем крохой был, что если я чего то запретного хочу, то надо ей подыграть: тоже обнять, говорить, что я ее тоже очень люблю. Чуть позже я нашел для нее вообще волшебную фразу: «Я так люблю тебя моя мамочка, ты самая-самая лучшая мамочка на свете». Эта фраза открывала передо мной огромные возможности. Ради них можно было и потерпеть чрезмерную опеку моей мамаши.

В душе я ее видел именно липкой, привязчивой, опутывающей меня по рукам и ногам мерзкой субстанцией. Позже я воочию узрел ее: мерзко тая расползающаяся на жаре и прилипающая к подошве ботинок липкая жвачка. Брр. Жуткая гадость. Моя мать была именно такой. Мне позволялось все, абсолютно все. Только произноси, малыш, волшебную фразу.

Я усмехнулся своим воспоминаниям. Вспомнился мой долго планировавшийся эксперимент - как далеко она может зайти - позволить мне ради одной фразы. Долго не решался. Тянул. Наверное надеялся, что она накричит на меня, ужаснется и запретит мне даже думать о моем желании. В душе даже, лелеял надежду, что она разочаруется во мне и перестанет меня «любить» и душить своей любовью.

Четко помню тот день когда я решился. Ее легкую поступь за дверью моей комнаты, услышав ее приближающиеся шаги я почувствовал -  сегодня. Она как обычно зашла аккуратно прикрывая дверь за собой. По привычке подошла к окну, раздвинула шторы. Я крепко зажмурился притворяясь спящим. Ожидая, дальнейших ее ежедневно повторяющихся, действий. Она подошла к моей кровати. Присела, наклонилась надо мной. Нежно погладила пальчиками мои волосы, наклонилась ниже и поцеловала, обжигая своими губами, мою щеку. Я не сумев сдержаться, дрожа от напряжения, в предвкушении, повинуясь задуманному: подскочил, обнял ее, стараясь сжать в объятиях крепко-крепко как только мог. Терпеливо вынося ее щекотавшие мой нос, тоненькие волосики возле ее уха, прошептал заранее заготовленную фразу: «Я так люблю тебя моя мамочка, ты самая-самая лучшая мамочка на свете». Замер ожидая ее реакцию. Она обняла меня, вытащив из под одеяла усадила себе на колени. Я глядя ей в глаза, с замирание сердца продолжил: «Мамочка, а меня вчера противная Марта, толкнула и отругала, когда я бежал и задел ее дурацкое ведро. Мало того, что я вымок весь, так она меня еще и наругала. Я видите ли должен ходить шагом, а не носиться сломя голову. Я, что уже и побегать не могу?». Я обиженно надул губки, не отрывая глаз смотрел в ее красивые, темно-зеленые глаза. Даже сейчас, спустя столько времени я помню все происходившее в деталях: запах ее тела и ее сверкнувшие злостью глаза, выступивший алый румянец на ее щеках, даже нежный пушок светлых волосков покрывающий ее заалевшую кожу. Собравшись духом, шёпотом, стараясь придать уверенности своему тихому голосу я медленно сказал: «Ее надо за это наказать. Строго наказать. Кроме моей любимой мамочки никто в этом доме не имеет права мне указывать где и как мне бегать.» Обняв ее, прижавшись к ней, прислушиваясь как сильно бьется ее сердце я продолжил: «Ведь правда?» И как заклинание я проговорил: «Я так люблю тебя моя мамочка, ты самая-самая лучшая мамочка на свете. Только тебя я буду слушаться». И снова я посмотрел в ее глаза. Взгляд ее потеплел и она сказала: «Сыноооок, счастье мое, сынок, ну конечно же эта противная Марта будет наказана, строго.» Услышав в ее голосе решимость я обрел ее тоже и уже в совершенной уверенности в удачный исход своей задумки выпалил: «Можно я сам ее накажу, покажу, что меня нельзя ругать». Мама как то очень быстро согласилась. Просто сказала: «Да, можно, сынок». Поцеловала меня и пересадив обратно на кровать велела одеваться к завтраку. Сказать, что я удивился, это даже можно не говорить вовсе. В душе сражались удовлетворенность, что я добился своего и разочарование, что все оказалось так просто. В глубине души я надеялся, что она отругает меня. Или строго скажет, что детям никого наказывать нельзя. И в тоже время гордость, что я сам накажу обидчика переполняла мое детское сердце.