Всего тебе хорошего, предатель!

Глава 2

Перед глазами широкая спина мужа с родинкой между лопаток, которую я так часто целовала, которую изучила наизусть за эти годы, теперь изгибается над другой женщиной. Эта родинка была моей тайной картой. Я знала, что если коснуться ее губами в определенной точке, Мирон тихо застонет и прижмет меня крепче. Знала, что если провести пальцем по линии от родинки к шее, он развернется ко мне с таким взглядом, который заставлял мое сердце биться чаще.

Теперь другая женщина изучает эту карту.

Лида выгибается под ним, тихо стонет, зарывается пальцами в его темные волосы, которые я поправляла этим утром, когда он собирался на свою важную презентацию. Стояла рядом с ним перед зеркалом в прихожей, приглаживала непослушную прядь на затылке.

– Ты выглядишь очень солидно, – сказала я, любуясь его отражением. – Клиенты не устоят. Он улыбнулся мне в зеркало, накрыл мою руку своей. – Спасибо, что веришь в меня.

Верила. Прошедшее время режет больнее настоящего.

Воздух застревает в легких, и я не могу вдохнуть. Грудная клетка сжимается, как будто на нее давит огромный камень. Перед глазами все плывет, мир теряет четкость, но я не могу отвести взгляд от этой картины. Не могу и не хочу. Мой мозг словно фотографирует каждую деталь для будущих мучений, сохраняет в памяти каждый жест, каждый звук.

Почти как дочь. Слова отзываются в висках тупой болью.

Рубашка Мирона небрежно брошена на тумбочку. Он сидел рядом за столом, работал с документами, изредка поднимал глаза и улыбался мне, пока я гладила.

– Какая ты хозяйственная, – сказал Мирон, когда я развешивала отглаженные рубашки в шкаф. – Повезло же мне с женой.

Повезло. Интересно, он до сих пор так считает?

На прикроватном столике два бокала с недопитым красным вином из нашего свадебного сервиза.

– Будем пить из этих бокалов только по особым случаям, – сказал Мирон, осторожно ставя бокал в сервант. Особые случаи... Видимо, измена жене теперь тоже особый случай.

Ноги становятся ватными, колени подгибаются. Хватаюсь свободной рукой за дверной косяк, чтобы не упасть. Дерево шершавое под пальцами. Мирон все собирался отшлифовать и покрасить этот косяк, но руки не доходили.

– В следующие выходные обязательно займусь, – обещал он каждую неделю. – Куплю краску, приведу все в порядок.

Много чего он обещал и не делал. Видимо, и верность жене тоже была из этой категории обещаний.

– Мама, мне неудобно стоять, – хнычет Макар, дергая меня за руку. Его голосок прорезает туман в моей голове, возвращает к реальности.

Мой мальчик. Мой маленький, чистый, невинный мальчик. Он не должен видеть это. Не должен знать, что его мир рушится на глазах. Для него папа все еще герой, а мама лучшая женщина на свете. И я сделаю все, чтобы так и оставалось. По крайней мере, пока он не подрастет настолько, чтобы понять.

Отступаю на шаг, потом еще один. Деревянные половицы предательски скрипят под ногами. Этот звук знаком мне с детства, когда я бегала по дому босиком, а бабушка ругала меня за шум. Теперь этот скрип звучит как выстрел в тишине.

Мирон резко поворачивает голову на звук. Наши взгляды встречаются через пространство спальни, где мы делили радости и горести, где зачали нашего сына, где строили планы на будущее.

В его темных глазах, которые когда-то были моим домом, моим убежищем от всех бурь, вспыхивает ужас. Чистый, животный ужас пойманного врасплох. Такой ужас бывает у воров, когда их ловят с поличным. У обманщиков, когда обман раскрыт. У предателей, когда предательство обнажено.

Его лицо бледнеет на глазах, кровь отливает от щек, оставляя нездоровую серость. Рот приоткрывается, но звука не издает, как будто слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу. Я вижу, как дергается его кадык, как напрягаются мышцы шеи.

В этот момент я чувствую боль, ярость

– Леся... – выдыхает он, резко отстраняясь от Лиды. Голос сипит, будто он простужен. Или будто слова причиняют ему физическую боль.

Леся. Так он называл меня в самые нежные моменты. В первые дни знакомства, когда мы гуляли по осеннему парку и он робко взял меня за руку. В день нашей свадьбы, когда шептал клятвы мне на ухо. В роддоме, когда держал на руках новорожденного Макара и благодарил за сына.

Теперь это имя звучит как мольба о прощении. Но прощать пока не хочется. Пока хочется только дышать и не падать.

Лида вскрикивает, заметив меня, хватается за простыню. Ее лицо становится пунцовым от стыда, глаза расширяются от ужаса. Она выглядит такой молодой, такой испуганной, почти ребенком, попавшим в ситуацию, которая ей не по возрасту.

– Простите, – беззвучно шепчет она губами. – Простите, Алеся Андреевна.

Но я не готова прощать. Не сейчас. Может, никогда.