Всего тебе хорошего, предатель!

Глава 16

Плечи Мирона напрягаются, мышцы под дорогой рубашкой каменеют, образуя четкий рельеф под тонкой тканью. Он медленно поворачивается от окна, словно хищник, почуявший запах крови, и я инстинктивно делаю шаг назад. Паркет под босыми ногами холодный, каждая доска отдается неприятным ощущением в позвоночнике.

Воздух в комнате становится плотнее, насыщается запахом его одеколона и моего страха. Сердце колотится так бешено, что грудная клетка физически болит от каждого удара. Кровь стучит в висках оглушительным барабанным боем, заглушая все остальные звуки. Ладони покрываются холодным липким потом, пальцы дрожат мелкой, почти незаметной дрожью.

На его лице восстанавливается привычная маска непоколебимого контроля. Челюсти сжимаются так крепко, что на скулах играют желваки, образуя резкие тени в мягком свете торшера. Взгляд становится жестким, расчетливым, как у опытного переговорщика, который чувствует слабость противника. Темные глаза сужаются, изучая мое лицо с холодным вниманием анатома, препарирующего труп.

Даже потрясение от упоминания Макара не может полностью сломить его железную волю. Мирон принадлежит к породе мужчин, которые видят в любом кризисе лишь временную неприятность, требующую жестких административных решений.

– И знаешь, что самое страшное? – продолжаю безжалостно, желая пробить его броню самоуверенности хотя бы на мгновение. Голос дрожит от переполняющих эмоций, каждое слово царапает горло острыми когтями. В животе все сжимается болезненным спазмом от того, что я вынуждена причинять боль, говоря о собственном сыне. – Он думает, что это его вина. Что если бы он был лучше, послушнее, умнее, папа не ушел бы к другой тете.

В памяти всплывает образ Макара: его испуганные глазенки, дрожащие губки, тонкие ручки, которые обнимали мою шею, пытаясь утешить. Пятилетний ребенок, который берет на себя ответственность за грехи взрослых. Боль пронзает сердце, острая и режущая, будто кто-то вонзил нож между ребер.

Мирон выпрямляется во весь свой внушительный рост, широкие плечи расправляются под дорогой тканью. Каждый сантиметр его мощного тела излучает властность и непоколебимую уверенность в собственной правоте. Руки медленно скрещиваются на груди в знакомом жесте превосходства, который я наблюдала тысячи раз на деловых встречах. Поза человека, привыкшего диктовать условия и не терпящего возражений.

Свет от торшера падает на его лицо под углом, превращая знакомые черты в маску непреклонности. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок – все говорит о силе характера, которая может как защищать, так и разрушать.

– Хватит драматизировать, – произносит он холодно, раздельно произнося каждый слог, и в голосе снова появляются те стальные нотки, которые заставляют дрожать подчиненных в его офисе. Тон делового человека, для которого эмоции всего лишь помеха в принятии рациональных решений. – Дети приспосабливаются быстрее взрослых. Макар переживет.

Его равнодушие поражает как удар тока. Словно речь идет не о собственном сыне, не о пятилетнем мальчике, чья детская душа получила глубочайшую травму, а о досадной помехе в деловых планах, которую можно устранить административными методами.

Воздух застревает в легких, дыхание становится поверхностным, прерывистым. Грудная клетка сжимается стальными обручами, каждый вдох дается со все большим трудом. В горле встает ком, мешающий говорить. Руки сжимаются в кулаки так крепко, что ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы на коже.

– Переживет? – не верю своим ушам, и голос срывается на высокой ноте, эхом отражается от стен гостиной. Знакомая комната внезапно кажется чужой, враждебной. Даже мебель, которую мы выбирали вместе, теперь выглядит как декорации к спектаклю, в котором я играю роль, не понимая сюжета. – Ты говоришь о психологической травме ребенка, как о простуде, которая сама пройдет через неделю?

На журнальном столике стоят рамки с семейными фотографиями. Макар в день рождения, весь перемазанный кремом от торта, счастливо смеется. Наша поездка на море два года назад. Сын строит замок из песка, а Мирон помогает ему, оба довольные и расслабленные. Эти снимки теперь кажутся насмешкой над нашей нынешней реальностью.

– Не нужно раздувать из мухи слона, – отмахивается он с тем привычным пренебрежением, которое проявляет к проблемам, не касающимся его напрямую. Жест широкий, небрежный, словно сметает со стола крошки после еды. – Главное обеспечить ему материальную стабильность. А для этого семья должна остаться вместе, что бы ни случилось.

Материальная стабильность. В его сознании деньги решают абсолютно все проблемы, включая детские душевные травмы. Успешный бизнесмен, который измеряет ценность человеческих отношений финансовыми показателями.

Желудок скручивается болезненным узлом от осознания того, насколько мы по-разному видим мир. Для меня семья это любовь, поддержка, взаимное уважение. Для него экономическая единица, требующая эффективного управления.

– Какая стабильность? – голос дрожит от возмущения, которое поднимается из самых глубин души. Кровь приливает к лицу, щеки пылают огнем стыда и ярости. – В семье, где отец открыто изменяет матери, а потом требует молчать об этом?