Всего тебе хорошего, предатель!

Глава 21

Детский сад находится в десяти минутах ходьбы от дома. Знакомый маршрут, который мы преодолеваем каждое утро уже два года. Мимо продуктового магазина с выцветшей вывеской, где пожилая продавщица всегда узнает нас и улыбается Макару. Мимо аптеки с яркими витринами, где мы покупаем детские витамины и лекарства от простуд. Мимо небольшого сквера с облетающими кленами, где Макар любит собирать разноцветные листья для гербария.

Сегодня все выглядит по-другому, словно кто-то приглушил яркость красок в мире. Даже привычные звуки города доносятся как будто через толстое стекло. Воздух ощущается плотнее обычного, каждый вдох требует усилия. Грудная клетка сжимается стальными обручами, мешая дышать полной грудью.

Ноги движутся автоматически по знакомому асфальту, но каждый шаг отдается тяжестью в позвоночнике. Плечи напряжены, словно несут невидимый груз. Рука, которая держит маленькую ладошку Макара, дрожит почти незаметно, но я чувствую эту предательскую дрожь кожей.

Макар болтает без умолку, перескакивая с темы на тему с типично детской непосредственностью. Его голосок звучит музыкально, наполняя серое утро единственными яркими красками. Рассказывает о том, что будет делать в саду, какие игры планирует с друзьями, какую поделку хочет сделать на занятиях по творчеству. Детский мир, где самая большая проблема – это сломанный карандаш или потерянная игрушка.

В его болтовне есть что-то целительное, отвлекающее от круговорота мрачных мыслей. Но внезапно, как удар грома среди ясного неба, звучит фраза, которая заставляет все внутри сжаться болезненным узлом.

– Мам, а помнишь, как тетя Лида учила меня делать самолетики из бумаги? – беззаботно спрашивает он, подпрыгивая через небольшую лужу в своих ярких резиновых сапогах. Капли воды разлетаются в стороны, оставляя темные пятна на сером асфальте. – Может, попросим ее еще раз показать?

Имя Лиды врезается в сознание как раскаленный нож. Желудок мгновенно скручивается болезненным спазмом, кислота поднимается к горлу, оставляя горький металлический привкус во рту. Сердце пропускает удар, затем начинает бешено колотиться, отдаваясь пульсацией в висках и запястьях.

Руки начинают дрожать сильнее, и я инстинктивно сжимаю ладонь сына крепче, пытаясь скрыть эту слабость. Его маленькие пальчики теплые и доверчивые в моей дрожащей руке. Невинность детства, которая не знает о взрослых предательствах.

Воздух застревает в легких, каждый вдох дается со все большим трудом. Перед глазами на секунду плывут черные точки, мир слегка покачивается. Хватаюсь свободной рукой за ствол придорожного дерева, кора шершавая и холодная под ладонью.

– Солнышко, – начинаю осторожно, и голос звучит хрипло, словно я простужена. Каждое слово приходится выталкивать из горла силой воли. – Помнишь, папа говорил, что тетя Лида больше не будет с нами работать?

Слова выстраиваются в ряд медленно, как солдаты перед боем. Нужно быть предельно осторожной, чтобы не сказать лишнего, не травмировать детскую психику больше, чем она уже травмирована.

– Да, но может, она придет в гости? – не отстает Макар с той настойчивостью, которая свойственна детям. Останавливается посреди тротуара, поворачивает ко мне свое открытое, доверчивое лицо. – Просто поиграть, не работать.

В гости. Мой невинный пятилетний сын хочет пригласить в гости женщину, которая разрушила нашу семью. Ирония ситуации настолько острая и болезненная, что хочется смеяться и плакать одновременно. Во рту появляется привкус крови. Видимо, прикусила язык, сдерживая истерический смех.

Смотрю в его серьезные темные глаза, такие похожие на отцовские, и чувствую, как сердце разрывается на мелкие кусочки. Для него Лида была просто доброй тетей, которая читала сказки и учила складывать бумажные самолетики. Он не знает, что эта же самая тетя лежала в постели с его отцом, пока мама работала.

– Нет, дорогой, – качаю головой медленно, стараясь сохранить спокойный тон, хотя внутри все кипит и рвется на части. – Она очень занята новой работой. Но мы найдем другие способы делать самолетики.

Губы растягиваются в улыбку, которая ощущается как маска. Щечные мышцы болят от напряжения, но я продолжаю улыбаться, потому что сын не должен видеть мою боль.

– Жаль, – вздыхает Макар с искренним сожалением, которое читается в каждой черточке его лица. Опускает голову, пинает носком сапога мокрый листок. – Она была добрая.

Добрая. Слово отзывается болью в груди. Да, наверное, с детьми она действительно была добрая. Читала сказки голосом, полным нежности, играла в машинки на коленках, терпеливо объясняла правила новых игр. Но доброта к детям не оправдывает предательства по отношению к взрослым.

Память услужливо подбрасывает картинки: Лида, которая помогает Макару завязывать шнурки, смеется над его детскими шутками, утешает, когда он упал и ушибся. Та же самая Лида, которая снимала одежду для моего мужа в нашей спальне.

Продолжаем идти, и каждый шаг дается все тяжелее. Асфальт под ногами кажется зыбким, ненадежным. Дома по сторонам улицы плывут в тумане подступающих слез, которые я отчаянно сдерживаю.