Вселенная бесконечного океана

Глава 1

Muz.: Quimera Music - The Music Box

Muz.: Dario Marianelli – Epilogue

Яркое голубое небо.

Шелест зелёной листвы, потревоженной прохладным ветром.

Детский смех.

Её чёрные, словно бездна, волосы, и серые лисьи глаза, отражающие звёзды.

Её неустанная улыбка до ушей, теплые прикосновения немного липких детских рук, вечно ведущие его всё дальше и дальше в лес, туда, где она видела фей.

И его полная беззаботного счастья душа.

Его собственный ломанный смех.

Он кажется ему странным, не таким, каким должен быть.

Всё накрывается маревом, расплывается, в голове прорастает семечко недоверия. Но теплота летнего дня пересиливает и семечко засыхает.

Тепло.

Как же тепло.

Даже в зимние вечера у камина, когда в щели между резными оконными рамами задувает колючий мороз. Она сидит у него на коленях, крепко прижавшись спиной, и читает вслух очередную сказку, принесенную…

Принесенную кем?

От этого вопроса больно, ответ не удаётся найти. Но среди мелькающих образов он улавливает один, от которого по венам растекается лава, подпитывая сердце ненавистью.

У того, кто приносит сказки, такие же сверкающие глаза, как и у той, что показывала ему фей. Вот только в этом взгляде нет звёзд. Там одна лишь ледяная сталь.

О, боги, как же он ненавидит эти глаза, отобравшие у него…

Неважно, что отобравшиеся, ничего неважно, кроме чёрного пламени злости внутри.

Образ этих глаз встал перед внутренним взором и не желает уходить. Но чем дольше он смотрит в них, тем больше ножей вонзаются в его собственную плоть, заставляя содрогаться.

Содрогаться не от боли, а от невозможности пошевелиться и выдавить глаза этому ублюдку.

Лезвия ножей остужают сердце, их холод пробирает до дрожи, словно он весь оказалась заключённым в ледник на северном полюсе, сияющий отражением бескрайнего бело-синего неба. Он там один, среди всего это мёртвого блеска.

Он не хочет об этом думать.

Он хочет забыть это.

Хочет навсегда остаться в том беззаботном времени, когда всё казалось не таким уж сложным, когда он… когда он мог любить и…и что-то ещё. Что-то очень важное.

Но чем сильнее он цепляется за ускользающие мысли и проносящиеся бессмысленные, на первый взгляд, картинки в памяти, в которых заключено всё на свете, тем сильнее лёд сковывает, пробирается по венам, колит тысячью ножами, доходит почти до самого сердца.

Касается его слишком легко.

Внезапный стук вырывает Ориона из сна.

Парень подскакивает на кровати, тяжело дыша и обливаясь холодным потом. Ноги и руки свело, все ноет от напряжения. В голове абсолютная ясность и пустота.

Он почти полностью забыл сон. Как всегда.

Остались лишь боль в конечностях, обрывки бессмысленных образов в голове и скребущее чувство где-то в кишках, будто бы суть снов прямо под носом, и он знает это, но сфокусировать взгляд никак не получается. Безысходность.

Боль и безысходность.

Когда в последний раз он просыпался с какими-либо другими ощущениям?

А такое вообще было?

Орион встряхнул головой, прогоняя навязчивые мысли. Чернильные волосы неприятно защекотали лоб и шею, прилипнув в коже. Парень глубоко вдохнул и выдохнул, закрыл глаза и замер, ожидая, пока боль от судорог утихнет.

Из окна подул утренний ветерок, который совсем не остужал разгорячённую кожу. Единственным во дворце, что оставалось вечно холодным и блаженным, были сами стены, полы и, наверное, потолки дворца. Мрамор совсем не нагревался под лучами Бога Солнце. Дворец стоял за чертой города и возвышался над тем словно та мифическая земля, описанная в древних книгах. Земля изо льда. Орион никогда не видел льда, да и сомневался, что кто-то помимо него вообще знает это слово. Разве что у тех рассыпающихся книг есть ещё парочка изданий, находящие в личном пользовании у кого-то ещё в королевстве.

В этом он уж точно сомневался.

Подул куда более сильный порыв ветра, заставив шёлк занавесок и балдахина кровати тихо шуршать. Да будь Орион проклят, если весь дворец не состоит из шороха всяческих тканей.

Это уже невыносимо.

Всё стало раздражать. Мгновенно пропадающие из памяти сны, каждое утро в сопровождении пота и боли, каждый день в испепеляющих лучах солнца и шорохе дворца, каждый вечер в шумных залах, и всё это сопутствует приклеенная к лицу улыбка.

Так уже по двадцать четвёртому кругу.

Но куда больше раздражения уходит на странно чувство нереальности, абсурда мира, в котором он живёт.

Когда Ориону было лет семь, он сообщил об этом отцу. О странном, иногда возникающем, гуле в голове, о том, как иногда мир в его глазах теряет четкость и не обретает ее по нескольку дней. Тот тут же позвал врача. После сотни вопросов он изрёк, что наследник королевства, по-видимому, болен душевно. Отце сузил зелёные глаза, сжал кулаки и попросил стражу отвести сына в его покои. Сам Король вернулся не скоро.

Следующим днём врача нашли мёртвым на собственном пороге дома. Его дочь, собравшись пойти в медицинскую академия, поутру вступила в лужу крови собственного отца и лучшего профессора в столице. Она была так рада новому дню и так спешила в академию к знаниям, что, когда открыла дверь дома, совсем не смотрела под ноги. Вот и испачкала свежевыстиранное платье, плашмя повалившись на грудь отца, ещё глубже вгоняя в неё четыре ножа.

Из расследования стало ясно, что Отец сопроводил профессора из дворца прямиком к воротам. Так как уже было поздно, он предложил дворцовый экипаж, который быстрее отвёз бы его домой, к своей семье и огромному саду за изгородью. Кучер, работавший на короля, поклялся, что высадил мужчину прямо у ворот поместья, не став заезжать внутрь, хотя обычно экипаж обязан довозить высокопоставленное лицо прямо до железной двери дома. Старец лет эдак семидесяти клался всем светом, что профессор попросил остановиться у ворот, мол хочет прогуляться.