Всемогущая

Глава 1.

Третий час ночи. Я лежу на спине и ненавижу весь мир. Просто смотрю в потолок, ощущая, как внутри разливается знакомая, липкая пустота. Спина будто вросла в этот видавший виды диван; я чувствую себя частью старой пыльной мебели. Каждая секунда бессонницы тянется бесконечно, оставляя за собой только глухое бессилие.

А над головой — бум-бум-бум-бум. Басы продавливают бетонную плиту; перепонки вибрируют в такт чужому веселью. Этот звук не просто раздражает — он вбивает меня глубже в матрас. Сверху кто-то смеётся. Победно. По-хозяйски. Будто он один здесь живой, а все остальные — просто декорации, серые тени, лишенные права на тишину.

— Спасибо за дон, ребята! Вы лучшие!

Слова сливаются, но интонацию я узнаю сразу. Эта пьяная, легкомысленная радость человека, которому плевать, кто находится под ним. Человека, который дышит полной грудью, пока я пытаюсь вспомнить, как это — просто вдохнуть без кома в горле.

Он не знает, что такое головная боль, от которой хочется выть. Не знает, каково это — лежать в темноте и считать удары собственного сердца, потому что заснуть невозможно: слишком громко кричат мысли о том, кем я была и кем стала.

— Мне нельзя убивать людей, — шепчу я как мантру.

В этом звуке нет морали. Только глухая, изматывающая усталость того, кто слишком сильно хочет просто исчезнуть.

Шестая ночь. Шестая грёбаная ночь, когда какой-то клоун в домашних штанах решает, что весь дом обязан участвовать в его стриме. Сжимаю кулаки под одеялом; магия отзывается мгновенно — знакомая до оскомины дрожь в кончиках пальцев. Тёплая, пульсирующая. Она всегда там, на самом краю, ждёт одного желания.

Один звук — и не будет ни басов, ни смеха, ни этого дурацкого «спасибо за дон». Могу вырубить звук в его голове. Заставить уснуть стоя и видеть кошмары до самого утра. Превратить компьютер в груду металлолома и с наслаждением смотреть, как он будет пытаться стримить с телефона. Я могу всё. Но не хочу.

Мой дар — не подарок. Это бомба замедленного действия, которая выжигает изнутри. Я просто смертельно устала быть той, кто всё чинит, исправляет и тянет на себе. Если сейчас щёлкну пальцами — что изменится? Тишина вернётся, но я всё равно не усну. Пустота внутри не лечится отсутствием шума за стеной.

Сажусь на диване. Свешиваю ноги; ступни ледяные, даже носки не надела, и этот холод кажется единственным честным ощущением за день. Потолок дрожит от басов. В груди разрастается такая тоска, что хочется сжаться в комок и просто перестать существовать. И дело не в магии. А в том, что меня никто не видит. Совсем. Я здесь как прозрачное стекло: сквозь меня смотрят, но не замечают.

Встаю. Натягиваю джинсы с пола — пыльные, заношенные, но сейчас плевать. Нахожу кеды на ощупь, не включая свет; смотреть на свою жизнь при электричестве слишком больно. Толстовка пахнет чужим порошком; эта мелочь вдруг бьёт наотмашь — даже запах на мне не мой. Всё здесь чужое. Каждый сантиметр города, каждый вдох воздуха кричит о том, что я здесь лишняя.

Выхожу в подъезд, шаркая кедами. Лампочка на лестнице моргает — то ли умирает, то ли издевается над моим состоянием. Пахнет прелым ковром и кислым борщом из тридцать второй квартиры — запахи обыденности, к которой я так и не приспособилась. Пол холодный; студёный воздух пробивает подошву, поднимаясь к коленям и вытесняя остатки тепла.

Поднимаюсь на один пролёт. Останавливаюсь перед дверью. На ней — жёлтая наклейка: «Осторожно, злая собака». Собаки нет. Проверяла в первую ночь: магия показала пустую квартиру и одинокого парня перед тремя мониторами. Ни собак, ни кошек, никого, кто бы его ждал или любил. Только он и его отражение в тёмном экране после завершения стрима. Тогда мне стало почти жалко его — два одиночества в одном бетонном склепе.

Сейчас — нет. Сейчас мне плевать на его пустоту, потому что моя стала слишком тяжёлой, чтобы нести её одной.

Смотрю на дурацкую наклейку и чувствую, как в груди закипает злая энергия. Та самая ярость, которая приходит, когда доходишь до предела. Мне больше не нужна просто тишина. Хочется, чтобы кто-то наконец заметил, что я существую. Даже если для этого придётся стать кошмаром наяву.

Медленно поднимаю руку. Пальцы всё ещё дрожат, но теперь не от холода, а от предвкушения столкновения. Не собираюсь использовать заклинания — это было бы слишком просто и безопасно. Хочу почувствовать этот конфликт кожей; услышать живой голос, который не предназначен для тысяч людей в чате, а обращён лично ко мне.

Давлю на кнопку звонка. Долго. Не отпускаю, чувствуя, как пластик вжимается в подушечку пальца. Потом ещё раз. И ещё. Хочу, чтобы этот звук пробил его пузырь самоуверенности; чтобы он почувствовал то же раздражение, которое сжигало меня всю неделю.

Голос за дверью матерится. Шаркает тапками. Щёлкает замок. Дверь распахивается с резким звуком; в лицо ударяет запах энергетика и перегретого пластика.

Он стоит на пороге — взлохмаченный, в домашних штанах с каким-то нелепым принтом и расстёгнутой рубашке на голое тело. В руке — почти пустая банка энергетика. Глаза блестят, под ними глубокие тени, но он улыбается. Эта лёгкость пугает: будто ему только что подарили новую игрушку, и эта игрушка — я.

Он не спешит говорить. Медленно, с нарочитым удовольствием осматривает меня с ног до головы — от растрёпанных волос до сжатых в кулаки ледяных пальцев. В этом нет ни капли смущения за то, что он разбудил весь дом. Только ленивое любопытство. Он делает глоток, причмокивает и облокачивается плечом о косяк, перекрывая выход.

— Оу, — тянет он хриплым от ночного ора голосом. — Кажется, ко мне забрела какая-то потеряшка. Ты из какой сказки сбежала, солнце? Или это новый тренд в ТикТоке — приходить к соседям в три часа ночи в таком виде, чтобы собрать донаты на жалость?

Он усмехается, и этот оскал не имеет ничего общего с дружелюбием. Это уверенность человека, который привык быть центром внимания, пока остальные остаются фоновым шумом.