Вспомни меня такой

2.2. Все что останется мне от тебя.

mus: HOMIE  —  Что осталось от тебя

По радио случайно напомнят.
Ту песню, что ночами тебе я пел.
И эта музыка так ломит.
Напоминая мне о тебе.

 

В автопилоте Глеба Бескова заложены чёткие алгоритмы на каждый день. Во сколько и с кем просыпаться, куда идти, не задумываясь, к чему всё это, чем жить и дышать, – всё по плану. Эмоции по расписанию, потому что так проще. Когда уезжал из заснеженного Петербурга в Москву, уже тогда знал наверняка: если не усмирит свой внутренний хаос, суетливая столица сожрёт его без остатка и не подавится. Поэтому и уезжал пустым, оставив самого себя и всё, что дорого, за сотни километров. Поставил жизнь на паузу, думал, всего на полгода, а вышло иначе: так и застрял между третьим кольцом и МКАДом.

За два с половиной года сменил номер, удалился из соцсетей, чтобы от очередного «Привет, куда пропал?» не хотелось запустить телефон в стену. Мышечная память требовала, хотя сам Глеб уже давно не испытывал настоящей злости. Москва, бешеная и безжалостная, окольцевала. Всех бесов вытянула и пылью к дорогам спесь прибила. 

Честно пытался почувствовать хоть что-то, когда после звонка младшего брата, Тёмы, выжимал «отбой» до радужных пикселей на тонком экране. Когда регистрировался на рейс до Петербурга, всматриваясь в знакомые буквы на посадочном талоне. Столько раз представлял себе этот момент, чувствуя, как гулко отзывается сердце, застывшее в январских сугробах, что сейчас даже страшно. Снаружи июль душит московским смогом, а внутри – вьюжит тихо, заставляя крепче перехватывать наполовину пустой рюкзак. 

С собой только ручная кладь и десятки забот, спрятанных в тёмных кругах под глазами, – хватит на пару дней, чтобы решить все вопросы и вернуться в Москву. Сначала пришлось убеждать Алину, что ей не нужно всё бросать и лететь вместе с ним, потом – открещиваться от Тёмы, чтобы тот не мчался встречать его с самолета. Как мог отмахивался, но светлую макушку брата Глеб замечает издалека, когда скользит взглядом по неровной линии встречающих. 

Глеб по инерции ускоряет шаг, но при встрече приветствует Тёму сухим кивком, больше фокусируясь не на словах, а на лице брата. Он как-то посерел и осунулся, визуально прибавив еще лет пять, хотя с последней встречи прошло не больше, чем полгода. 

Тёма приезжал к Глебу как-то, правда, совсем ненадолго. Наткнулся на Алину, не понимающую, почему на её приветствие и попытку познакомиться тот отреагировал очень коротко, как-то растерянно поначалу, а после – и вовсе с бравадой обиженного мальчишки. Будто воспринял знакомство с новой девушкой брата как личное оскорбление. Алина и раньше не раз шутила, что у Бесковых весьма говорящая фамилия, но тогда убедилась раз и навсегда: всё их семейство не в себе.

Не дождавшись объяснений, Тёма рассказывал сумбурно, как живёт и о чём болит теперь голова, старательно избегая любых тем, в которых может даже случайно всплыть имя Яны. Он и сам не знал, что произошло между ней и Глебом, но любые попытки узнать хоть что-то оканчивались глухой дистанцией длиной в несколько месяцев. Как будто просто срабатывал предохранитель, спасающий тишиной от мощного взрыва.  

Глеб просто переставал отвечать на звонки и смс, отгораживаясь от младшего брата семью сотнями километров, отделяющими Москву от Петербурга. Спустя какое-то время Бесков-старший остывал и сам выходил на связь, но Тёма, нужно отдать ему должное, так и не решился больше задать главный вопрос: почему Глеб не вернулся, как обещал.

Наверное, поэтому Тёма замешкал и бросил опасливый взгляд на Глеба, когда в их последнюю встречу в Москве услышал:

– С ней живёшь?
– С ней. – Признается коротко, продолжая разводить бурю в стакане в попытках размешать давно растворившийся сахар. – Я тебе еще тогда, летом, писал, что съехал от родителей, и Яна предложила пожить…

Резкое и выверенное “хорошо” пресекает попытки выдать больше информации, чем Глеб готов усвоить. Он молча всматривается в безликую толпу за окном небольшой кофейни, делая вид, что ему всё равно. 

А внутри всё узлом вяжет на несколько мгновений, лишь позже давая в мозг сигнал, что всё это – фантомное. Нечему же там, внутри, болеть – пустое всё. Только как-то не легче, и дышать приходится через раз, хотя сам спросил – сам виноват. С тех пор больше ни о чём таком не спрашивал.

– Слушай, я тут подумал…. – Голос Тёмы прорезает приглушенный гул аэропорта, возвращая Глеба в неприглядное здесь и сейчас. – На Крестовском теперь никто не живёт: мама уже несколько месяцев из загородного дома не выбирается. После поминок, наверное, снова туда уедет. Может, ты у нас остановишься? Не ехать же в Кудрово. Далеко и… одному.

– У вас? – Поспешно срывается с губ Глеба. – Ты в своём уме? 

Закидывая рюкзак на плечо, Бесков-старший лишь одним красноречивым взглядом дает Тёме понять, что ничего глупее за все двадцать лет от него не слышал. Хотя очевидно, что даже на пару дней останавливаться в Кудрово – идея так себе. 

Глеб убеждается в этом ещё на входе, когда не получается совладать с тремором и вставить ключ в ненавистную скважину. Тёма мягко отнимает у него бренчащую связку и отпирает дверь. Он выпускает на лестничную площадку всё, что так долго было законсервировано внутри, заставляя обоих Бесковых медленно втягивать воздух, не переступая порога.

– Стой здесь. – Просит Глеб, и Тёма вопрошающе приподнимает брови, не понимая, почему ему нельзя войти. Все то время, что Глеба не было в городе, ключи от этой квартиры Тёма хранил у себя и бывал там от силы пару раз. Всё это кажется ему очередной необъяснимой дурью, но в уже привычно безликой интонации брата проскальзывает что-то знакомое:
– Стой. Здесь. Я просто заброшу шмотки, и мы поедем.

Глеб заходит один, стараясь не осматриваться. Щурится от яркого солнечного света, в котором пыль, взмывая в воздух, становится похожей на огромный пчелиный рой. От него резко жужжит в ушах, и в поисках опоры Бесков цепляется взглядом за черно-белый портрет – его масляное монохромное отражение, выведенное рукой Яны Гордеевой. Девятнадцатилетняя копия Глеба Бескова, взъерошенная, живая, уверенная в том, что всё ещё будет, отпечатывается краской на сетчатке и не пропадает, даже если быстро отвести взгляд.