Вспомни меня такой

2.3. Я умею смотреть на тебя бесконечно

mus: Адриан и Александр —  Я умею смотреть на тебя бесконечно

Я смотрю на тебя, я цепляюсь по-птичьи
За последнее солнце, согретое взглядом.
Я могу описать твою жизнь постранично -
С того места, где мы появляемся рядом.

 

Солнце неумолимо тянется к зениту. Чем ближе стрелки часов к полудню, тем оно сильнее припекает. Черный цвет траурной одежды поглощает солнечные лучи. 

Ткань впитывает их и неприятно льнет к телу, заставляя изнывать. Хочется одного — поскорее скрыться, уйти в тень.

Егор и Яна давно перестали в общении друг с другом прибегать к формальностям. Получилось это как-то само собой. После того, как спустя полгода, она с позором вернулась из Германии в Питер, прежнее расстояние между ними стремительно сократилось. Вот и сейчас вместо обычного приветствия, Яна просто подходит к раскаленному капоту машины Громова. Придерживая подол платья, чтобы не волочился по пыльному асфальту, молча присаживается рядом. Смерив Егора от пят до макушки изучающим взглядом поверх темных стекол, криво усмехается:

— Ты похож на мальчика-хориста. — На Егоре черная рубашка и классические брюки с заутюженными стрелками. Где-то в салоне авто, на спинке водительского сидения  хозяина дожидается удлиненный черный пиджак.
— На рясу свою сначала посмотри, потом поговорим. — Небрежно отвечает Егор, поморщившись. От солнца даже фильтр сигареты разогревается в два счета и обжигает губы. — Чо с колористикой? Сдала?
— Сдала. — Тихо, словно эхо, повторяет Яна и, протянув руку к светлой взъерошенной макушке, опускает очки Егора ему на нос.

Он в ответ накрывает рукой острые плечи Яны, сжимая их крепко, а после коротко, но порывисто обнимает её. Слова соболезнования не нужны, когда и так все понятно. Тем более, вряд ли Егор знает, что нужно говорить в таких ситуациях. Поддерживает, как умеет. 

Соленая волна накатывает совсем внезапно, готовая вот-вот выйти из берегов. Яна отстраняется от Егора, чтобы скрыть непрошенные подступившие слезы. Но он, вместо того, чтобы отпустить ее, молча накрывает лицо Гордеевой ладонями и проводит по её щекам большими пальцами, стирая влагу и разводы потекшей туши. 

Как раз в этот момент парадная дверь особняка открывается, выпуская на раскаленную июльскую сковороду причитающую Татьяну Дмитриевну. Удивительно, что после количества выпитого за последние три дня алкоголя она еще хоть как-то держится на ногах.
Яна кивает на сигарету Егора:

— Всё, выплюнь и поехали. Пока вдова не поплыла на солнышке, как свечка.

Егор тушит окурок о подошву ботинка и усмехается. Чувство дежавю за последний год стало ему неизменным спутником. Наверняка сама Яна за собой не замечает вскользь брошенных небрежных слов или коротких фраз, катализирующих в Громове воспоминания о прошлом. Но он не жалуется. Потому что это, пожалуй, именно то, чего ему не хватало полтора года в промежутке между тем, как он потерял друга в лице Глеба и обрел его в лице Яны.
В салоне машины, нагретом на солнцепеке, еще жарче. Даже кондиционер едва справляется, дышит на ладан.

Пока Яна садится на переднее пассажирское сидение, Татьяна Дмитриевна устраивается на заднем. Старательно прикрывает опухшее от слёз и алкоголя лицо вуалью. Осипшим голосом сдержанно здоровается с Егором, когда тот падает на водительское и поворачивает ключ зажигания.

Нанятый для обслуживания похорон и поминок персонал ставит рядом со женой покойного корзины живых цветов и венки. Салон тут же наполняется удушливым ароматом цветов, быстро увядающих на солнце.

Всю дорогу до церкви все присутствующие сохраняют молчание, только порой слышно с заднего сидения приглушенные всхлипы. Когда бросает короткие взгляды в зеркало заднего вида на вдову, Яна замечает, как та смазанными движениями дрожащих рук приподнимает вуаль и прихлебывает из горла небольшой серебряной фляжки. К приторному цветочному аромату тут же примешивается запах солода и спирта.

Татьяну Дмитриевну можно понять — каждый справляется с горем в меру своих сил и возможностей, всеми доступными и привычными ему способами. Но от удушливого омбре в салоне становится дурно.

Тошнота подкатывает к горлу не только из-за невыносимого зноя и букета отвратительных ароматов. Больше конечно от напряжения, с каждым километром нарастающего в машине все сильнее.

Одного взгляда, вскользь брошенного в сторону Егора достаточно, чтобы понять: думает он сейчас о том же, о чем и она. Крепче сжимает влажными руками обмотку руля, стискивает зубы, и на лице его играют желваки.

Руки Гордеевой сковывает холодный тремор. Чем ближе к церкви, тем отчетливее отпечатывается в сознании понимание происходящего. Осознание не утраты, а того, что меньше, чем через час она лицом к лицу столкнется с человеком, встречи с которым ждала и искала два с половиной года.

Встретившись взглядом с Егором через зеркало заднего вида, Яна понимает, что его это волнует не меньше, чем ее. Вот, только непонятно, переживает Громов за ее психическое здоровье или же сам не может разобраться в собственных чувствах по отношению к возвращению Глеба. На языке крутятся слова, они просятся наружу. Но остаются не высказанными — в присутствии Татьяны Дмитриевны этого делать точно не стоит. И оба это прекрасно понимают.

Искать глазами в многочисленной толпе до боли знакомый силуэт Яна начинает, стоит ей только войти в церковь. Сама от себя не ожидала подобной реакции, но с каждой минутой сдержать обещание, данное брату становится все сложнее. Бесы, давно перебравшиеся к ней в душу на постоянное место жительство, места себе не находят — то ли от запаха ладана и священных образов, то ли, предвкушая скорую наживу. Исступленно воют, выгрызают себе путь наружу и царапают изнутри.

Голову Яна покрывает, но солнцезащитные очки не снимает, чтобы скрыть за темными стеклами постыдное. Внутренности перетягивает колючей проволокой, а руки непроизвольно выламывают хрупкие суставы пальцев, затянутых в кружево перчаток. Против собственной воли, вопреки голосу разума, вытягивает шею, чтобы рассмотреть каждого из присутствующих на отпевании. Но то, что ищет, она так и не находит.

Только Громов, словно образец сдержанности и стойкости, до боли сжимает ладонью ее плечо, постоянно возвращая в реальность. Заставляет вспомнить, где они и для чего тут собрались.

Бесков и Тёма в церкви так и не появляются. Приезжают уже на кладбище —  под похоронный марш, исполненный траурным оркестром. Петляют по центральной асфальтированной дорожке между надгробиями вместе с последними прибывшими.  Подходят к месту захоронения к тому моменту, когда тяжелый гроб из темного лакированного дерева начинают опускать с почестями в землю.

Вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что сейчас важно, Гордеева чувствует, как воздух прекращает поступать в лёгкие, а голова кружится с удвоенной силой. Ее ведет, и если бы не руки Егора, крепко удерживающие ее на ногах, точно упала бы. Свалилась бы —  сверху на крышку медленно опускающегося в могилу гроба.

Вместе с братом Глеб останавливается по другую сторону могилы.
Словно насмешка судьбы —  между ними два метра теплой сырой земли.

Украдкой, но жадно, Яна рассматривает Глеба сквозь непроницаемые черные стёкла и не может насмотреться. Не может до конца поверить в реальность происходящего. Кажется, стоит попытаться подойти к нему или просто пошевелиться, как все вновь окажется сном.

Как проходят похороны, Бесков не помнит. Он скупо обнимает мать, извиняясь за то, что не успел на отпевание, но её это нисколько не волнует. Её цепкий взгляд скользит по наглухо застегнутой рубашке сына – кто бы знал, что рабочая униформа идеально подходит ещё и для похорон. Тонкие пальцы Татьяны Дмитриевны впиваются в верхнюю пуговицу на рубашке и неуклюже вытягивают её из петлицы – всему виной серебряная фляжка и очередная бессонная ночь.