Вспомни меня такой

2.6. Ворон сердце унесет прочь

mus.: Animal Jazz — Никому
VELIAL SQUAD  — With You

«Ожидание — сводит с ума.
Но желание дождаться — заставляет жить»

 

Его не нужно просить дважды. В несколько шагов сократив расстояние,  Глеб непослушными пальцами подхватывает язычок молнии на платье Яны, чтобы потянуть вниз. Молния немного застревает, и Глебу приходится придерживать расходящуюся ткань свободной рукой, скользя по тёплой коже спины Яны тыльной стороной ладони.

От нее пахнет лавандой и чем-то непривычно терпким. Наверное, сменила привычный парфюм на что-то более резкое, совсем не похожее на то, что Глеб помнил. Мускус и дерево кружат голову сильнее, чем несколько глотков водки. А лаванда, вплетаясь в пока что чистое, незамутненное сознание, напоминает о чем-то, что он так тщательно старался забыть. Но не вышло.

Когда больше не удерживаемая молнией ткань спускается с плеч Яны, Бесков прикрывает глаза.

— Может поедешь все же со мной? Ты не спал трое суток. — Голос её звучит приглушенно, и Глеб понимает, что обращается Яна не к нему, а к кому-то другому. К тому, кто каждый день остается рядом, на его месте. Каждый день прикасается к ней, говорит ей те слова, что не может сказать он.
Придерживая платье на груди, Яна незаметно стирает с лица одинокую слезу, невольно сорвавшуюся с ресниц, чтобы брат не увидел. Не такой она представляла их встречу с Глебом спустя три года, но слова не нужны. Ведь Артем сам, наверное, прекрасно знает, что она чувствует и о чем думает сейчас.  

Вот и все. Осталось переодеться, спуститься вниз и постараться как можно быстрее покинуть особняк. Затаиться. Переждать, когда буря стихнет, а после выбраться наружу из закостенелой скорлупы и научиться жить заново — среди обломков и руин павшего иллюзорного мирка. 

Глеб не отдает себе отчета, когда, выпуская язычок из рук, крепко обвивает ими талию Яны, не давая платью упасть на пол. Прижимается губами к изгибу её шеи, сильно зажмуриваясь, как будто пытаясь запомнить то, что и так никогда не выходило из головы.

Ему хочется рассказать ей, как сильно соскучился и как сильно она нужна ему, но говорить ничего нельзя.

Если пересечение параллельных реальностей в одной точке возможно, то что это, если не оно? Шумный короткий выдох срывается с губ, когда, обернувшись, Яна понимает, что за спиной её стоит вовсе не Тёма.
Встретившись с Глебом взглядом и тут же увязнув, словно в зыбучих песках — в омуте его глаз, полных сожаления и невыразимой тоски, она уже не может отвести глаза в сторону. Если бы можно было отбросить все, что успела узнать и понять за последние два года, она бы поверила в то, что перед ней стоит тот прежний — ее Глеб Бесков. По-прежнему любящий, по-прежнему готовый преодолеть любые преграды и расстояния на своем пути, лишь бы быть с ней рядом.

Когда ему приходится встретиться с ее взглядом, в котором снова нет ни намека на штиль, Глеб не разрешает говорить ей тоже. Только целует так, как хотел всё это время. Чтобы прижалась к его холодным губам и заставила вспомнить, какими они были тогда.
Поцелуй — словно прыжок в воду. Яна успевает лишь набрать полные  легкие воздуха прежде, чем погрузиться в него и пойти камнем на дно. Чувствуя губы Глеба на своих, ей хочется продлить это мгновение. Не всплывать на поверхность как можно дольше, пока легкие не начнут гореть от нехватки воздуха, пока голова не пойдет кругом от кислородного голодания. 

Веки наливаются тяжестью и опускаются. Пальцы Яны, перетянутые лентой дрожи, касаются лица Глеба. Руки больше не удерживают платье —  оно, подобно жидкому золоту, струится между сплетенными в объятиях телами, стремительно падает на пол и стелется у ног смоляной лужей.

В полумраке комнаты единственный источник света — послеполуденное солнце, пробравшееся сквозь неплотно сомкнутые шторы. Оно рисует по стене, отбрасывает на пол удлиненные тени, но скрадывает детали и очертания. Наготу Яны скрадывает тонкое черное кружево, а россыпь мурашек по коже — руки Глеба.
Время замирает и все, что окружает вместе со здравым рассудком отходит на задний план. Значение имеет только то, что тлеет угольками и дымит внутри — ощущение, будто не было между ними никакой пропасти, временного отрезка длиной в два с половиной года. Будто они никогда не теряли друг друга, не размыкали объятий, ведь каждый миллиметр ее тела горит, узнает Глеба прежним — таким, как тогда.
Каждое его прикосновение заставляет тело играть крупную дрожь. Её беспокойные пальцы крепко цепляются в темноте за ткань рубашки так, будто Бесков может в любой момент исчезнуть  подобно кислотному миражу. Остается только хватать губами рваные куски раскаленного воздуха и беззвучно шептать невнятную молитву. Пока зубы выдают нестройную чечетку, бессловесно просить о том, чтобы он остался рядом и больше никогда не бросал ее одну в вязкой пучине штормового моря.
 

Его руки знают тело Яны до мельчайших деталей. Оно – еще острее и хрупче, чем он помнил – тянется к нему до предела, заставляя держать и смыкать объятия ещё крепче. Её кожа – тонкий пергамент, оголяющий нервы – и так страшно навредить, что забываешь самое главное: внутри уже всё и так переломал. Раздробил и высушил.

Никто другой, именно он.

Солнечный свет мажет светлую полосу по его лицу и шее. Следуя по её тонкому контуру, Яна покрывает его кожу невесомыми поцелуями, пробует ее на вкус. Обратившись в слух, ловит жадно каждый выдох и вдох. Срывается на тихие, но пронзительные стоны, губами прижимаясь к бьющемуся на шее пульсу.
Сдерживать в себе то, что дрожью и пронзительным криков просится наружу — невозможно.

Глеб просит Яну не закрывать глаза, смотреть на него и видеть, как сильно она ему нужна. Отзываться дрожью на каждое прикосновение. Чувствовать, как его горящие губы прижимаются к её ключицам, оставляя багроветь то, что еще долго будет ей напоминать о нём; скользят по струнам-рёбрам, впитывая их мелодию, знакомую только ему. Шрам под ребрами Яны, оставленный Чертановым тогда, в Ротонде, заставляет Бескова застыть на мгновение, чувствуя, как вина захлестывает горечью. От этой горечи его голос, срываясь на шепот, проникает сквозь тонкую кожу куда-то вглубь, чтобы остаться там и не дать о себе забыть. О том, что произошло в Ротонде, Глеб тоже не забудет – память услужливо подбросит кадры в монохромных красках.