Вспомни меня такой

2.7. Пока еще мы что-то чувствуем

mus: Мария Чайковская — в комнате цветных пелерин

и пока эта муха будет гладить свои лапки
я буду говорить, что у меня все в порядке
в среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз
вот и я солгу сейчас...

Слова, прорвавшись наружу, серной кислотой выжигают внутренности. Они, словно шальная пуля, пробивают грудную клетку. Застревают в легких, вытеснив весь воздух.
Шумно выдохнув, Яна садится на кровати спиной к Глебу. Прижимает к обнаженной груди мятую простынь. Ему видно только ее острые лопатки, напряженную стрелу позвоночника, да рассыпавшиеся по плечам спутанные волосы.

— Значит понравилось. — Тихо констатирует. Голос звучит бесцветно. — Говорил: грязная, пыльная. А нужно было всего лишь заменить тряпку на швабру, и жизнь заиграла новыми красками.

Глеба ей обвинить не в чем: ни в том, что не возвращался, ни в том, что, оставит снова.
Ведь всё всегда лежало на поверхности. Просто ей было проще закрыть глаза и продолжать терзать себя и окружающих, чем подняться с колен и начать новую жить. Свою собственную, в которой главным персонажем, центром вселенной стала бы она сама, а не Глеб Бесков.

Бессонными ночами представляла, что скажет Глебу при встрече, что спросит. А теперь, когда можно не то что поговорить, всего лишь руку протяни и дотронешься до него, Яна понимает, что слова больше не имеют никакого веса и не решают ровным счетом ничего. Ими не отмотать, словно кинопленку, время назад, туда, где она ему еще пока что не безразлична. Где он торопится поскорее вернуться к ней, а не к той, другой — в Москву.
Словами уже ничего не вернуть, не откатить — слишком поздно. Раньше нужно было разговаривать. Два с половиной года — внушительный срок.

Сердце снова заходится.
Сжимается в твёрдый безжизненный камень и бьется мощными болезненными толчками в грудину. Того и гляди, подобно тарану, разломает костяную клетку из ребер, вырвется наружу и упадет в руки обугленным сгустком крови.

Припухшие от поцелуев губы сомкнуты в плотную белую полосу — с них больше не срывается ни звука. Неловко обернувшись в белую простынь, Яна связывает ткань на себе морскими узлами. Нервные пальцы, по инерции перебирая по ребристой поверхности лунных кратеров, крепко сжимают серебряную подвеску. Она — единственное, что осталось на Яне, когда преграда из одежда оказалась сброшенной на пол. Чертова подвеска — единственное, что оставалось ей от Глеба.

Кажется, будто серебро, впиваясь в ладонь, разъедает кожу. Ком противной горечи и слез подкатывает к горлу. Яна прикрывает воспалённые глаза, чтобы сдержаться. Она позволит вязким солёным водам этого моря смыть со своих берегов песочные замки, которые так долго и кропотливо строила. Но позже, не сейчас — не на глазах у Бескова.
Одно порывистое движение руки вниз — тонкая цепочка, на прощание впившись в кожу шеи, размыкает крохотные звенья и податливо рвётся.

Время замерло, бесшумной поступью ходит по комнате кругами. Окутывает в сумрак и сглаживает поверхности. За окном отчётливо слышно, как шины полосят подъездную дорожку у дома и удаляются прочь — гости покидают осиротевший дом. Слышно, как порывы июльского горячего ветра шелестят кроной приусадебных деревьев. Наигравшись с листвой, пытаются приподнять чёрные траурные шторы и ворваться в комнату вместе с запахами свежей травы и летнего зноя.

Сложнее всего сейчас — сделать первый шаг. Начать новое движение, хаотично перебирая онемевшими конечностями.
Тихий шорох постельного белья нарушает мёртвую тишину. Яна встаёт с кровати и белым пятном в полумраке плавно передвигается по комнате. Подбирает с пола черные тряпки: кружевное нижнее белье, тонкий капрон чулок, платье. Подходит к платяному шкафу и открывает его. Каждое ее движение – механическое, инертное.

Торопиться теперь уже некуда. Считать минуты и часы больше не имеет смысла. В неумолимом ходе времени больше нет ценности, чтобы подгонять стрелки часов или просить их замедлиться.

Сбросив вещи комом в сумку, с полки Яна достает обычные черные джинсы и белую футболку. Отгородившись от внимательного взгляда Бескова широкой дверцей шкафа, переодевается. Расческа скользит неспешно по длинным волосам, продираясь сквозь колтуны спутанных Глебом волос.

Сам Бесков почему-то не торопится собрать разбросанные по полу вещи, одеться и выйти. Не позволяет Яне остаться один на один с этой очищенной от воспоминаний комнатой и окончательно затянуться льдом бесчувствия. Очертаниями напряженных плеч и тяжелым взглядом лишь разводит круги на воде, беспокоит ее зеркальную поверхность. Море вновь начинает волноваться, штормить и пытаться накрыть горячими волнами берега, пролиться через край.

Сложно. Под надзором его внимательного синего взгляда так сложно держать лицо. Кажется, что одеревеневшее непослушное тело – узкая безжизненная коробка гроба. Она предназначена для того, чтобы термиты выгрызли ее до дна.

В ней надежно спрятано то, что до этого времени оставалось от прежней Яны. Стиснуто безжизненными стенами из прочного мёртвого дерева.
Тонкая, чувствующая и ранимая  — прежняя не вывезла бы всего, что происходит.
Она и теперь панически бьётся и рвётся наружу истерикой, будоражащим криком. Стучится изнутри, сбивая ладони в кровь – потому что внутри тесно, темно и страшно. В борьбе за жизнь судорожно пытается хватать ртом прелый землистый воздух.
Ей слышно, как сверху на крышку гроба осыпаются первые сырые комья земли — заживо хоронят то живое, что еще пульсирует и бьется. Скоро все это будет задавлено на два метра вниз под землей навсегда.

Яна всегда боялась замкнутых пространств. Но она знает точно, что когда термиты выгрызут до дна тесную коробку гроба, они возьмутся за неё.

Перекинув через плечо сумку с вещами, Гордеева закрывает дверцы шкафа. Напоследок останавливает на Глебе взгляд – долгий, но безжизненный. Воспаленный, ничего не выражающий. Последний.

Она подходит к кровати и протягивает к его рукам руку. В ней она все еще сжимает серебряную подвеску луны. Яна делает то, что не смогла сделать столько раз, стоя на Троицком мосту спиной к оживленному движению машин – тихо распускает пальцы. Половинка луны, которая отчаянно, но безнадёжно пыталась почти три года притянуть его к себе, серебром тонкой цепочки перетекает из её руки — в его. Она делает то, что не смогла сделать за долгих два с половиной года — отпускает Глеба Бескова.

— Приятного полёта и мягкого приземления. — Её голос обесцвечен. Все краски в нем теперь будто бы выжжены перекисью.